Январь навалился на посёлок сразу после новогодних праздников – хмурый, с коротким световым днём и ветром, который забирался под пальто, сколько ни кутайся. Валентина Сергеевна вышла из дома в половине восьмого, когда небо только начинало сереть. Сумка привычно оттянула плечо. Сорок лет – и каждый день одно и то же движение: накинуть ремень, поправить, пойти.
Сегодня – последний раз.
Она остановилась у калитки, посмотрела на свой дом. Двухэтажный, кирпичный, построенный ещё при совхозе. Её квартира на первом этаже – два окна с геранью, которая цвела даже зимой. Сорок лет она выходила из этой калитки. Сорок лет возвращалась.
– Валя! – крикнула соседка Нина Павловна с балкона второго этажа. – Последний день, что ли?
– Последний.
– Ну, с богом тогда!
Валентина кивнула и пошла. Снег скрипел под валенками. Она давно перешла на валенки зимой – ноги берегла. В молодости бегала в сапожках на каблуке, даже по гололёду. Теперь – валенки, тёплые штаны под юбку, пуховый платок поверх шапки. Шестьдесят восемь лет. Ближе к семидесяти, чем к шестидесяти. Когда это случилось – непонятно. Вроде вчера ещё сорок было, а сегодня – пенсия.
Почта открывалась в восемь. Валентина пришла на пятнадцать минут раньше, как всегда. Света, заведующая, уже была на месте – возилась с замком.
– Примёрз, зараза, – сказала она вместо приветствия. – Вчера вроде нормально закрывался.
– Дай попробую.
Валентина достала из кармана маленькую маслёнку – носила с собой лет двадцать, на всякий случай. Капнула в замочную скважину, подождала, покрутила ключ. Замок щёлкнул.
– Ну ты даёшь, – Света покачала головой. – Что я без тебя буду делать?
– Справишься. Ты же справлялась, когда я в отпуске была.
– Это другое. Отпуск – это три недели. А теперь – насовсем.
Они вошли внутрь. Почта пахла бумагой, типографской краской и чем-то ещё – старым, въевшимся в стены за десятилетия. Валентина знала этот запах лучше, чем запах собственной квартиры. Здесь она провела большую часть жизни. Сначала – просто работа. Потом – привычка. Потом – единственное, что держало на плаву, когда всё остальное рушилось.
– Чай будешь? – спросила Света.
– Потом. Сначала разберу.
Валентина прошла в подсобку, где на столе лежала стопка писем и газет для разноски. Немного. В последние годы бумажных писем почти не стало – всё ушло в телефоны, в этот интернет. Пенсии переводили на карточки. Газеты выписывали единицы – в основном старики, которые не доверяли экранам. Таких в посёлке оставалось человек тридцать. Её ровесники.
Она разложила почту по адресам. Руки работали сами – сорок лет одних и тех же движений. Газета «Сельская жизнь» – Михалычу на Лесную, 12. «Пенсионерская правда» – Клавдии Ивановне на Советскую, 8. Письмо – редкость в наши дни – какой-то Зубаревой на Школьную, 3. Квитанция за электричество – Кравцовым на Мира, 7.
Маршрут она знала наизусть. Могла пройти с закрытыми глазами. Каждый дом, каждый забор, каждая собака, которая лаяла или не лаяла. Знала, где лужа после дождя, где лёд зимой, где весной непролазная грязь. Знала, кто встаёт рано и ждёт почту у калитки, а кто спит до обеда и ругается, если позвонить в дверь.
Сорок лет.
Сумка была полупустой – легче, чем обычно. Раньше, в восьмидесятые, когда она только начинала, сумка весила килограммов восемь-десять. Газеты, журналы, письма, переводы, пенсии наличными. Теперь – от силы три. Прогресс, говорили по телевизору. Удобство. Скорость. А ей казалось – пустота. Люди перестали писать друг другу. Перестали ждать почтальона. Раньше выбегали навстречу – что принесла, Валентина Сергеевна? А теперь смотрели в телефоны и не поднимали головы.
Она вышла на маршрут в половине девятого. Солнце так и не показалось – серое небо, серый снег, серые дома. Посёлок Озёрное. Три тысячи жителей. Было пять, когда она сюда приехала, но молодёжь разъехалась – в город, в область, в Москву. Остались старики. И она сама.
Первая остановка – Михалыч на Лесной, 12. Дед восьмидесяти трёх лет, бывший тракторист, теперь сидел дома и читал газеты с лупой. Жена умерла семь лет назад, дети приезжали раз в год, на его день рождения. Валентина приносила ему «Сельскую жизнь» каждый вторник и пятницу вот уже одиннадцать лет – с тех пор как он подписался.
– Михалыч! – позвала она от калитки.
Дверь открылась, но вместо Михалыча вышла женщина лет пятидесяти – незнакомая. Валентина нахмурилась. За сорок лет она выучила в лицо всех жителей посёлка. Эту – не знала.
– Вы к папе? – спросила женщина.
– Газету принесла.
– Папа в больнице. Инсульт, неделю назад. Я вот приехала, присматриваю за домом.
Валентина опустила газету.
– Как он?
– Врачи говорят – стабильно. Но он не встаёт пока. И говорит плохо. Я думала позвонить на почту, отменить подписку, да руки не дошли.
– Не надо отменять, – сказала Валентина. – Когда вернётся – захочет читать. Пусть лежит, я буду приносить.
– Вы – Валентина Сергеевна? Папа про вас рассказывал. Говорил, вы единственная, с кем он разговаривает.
– Преувеличивает.
– Нет. Я знаю папу. Он молчун. А про вас говорил – хороший человек. Всегда спросит, как дела. Всегда постоит, поболтает.
Валентина отвернулась. В горле стало тесно.
– Пусть выздоравливает, – сказала она. – Передайте, что жду его. Газеты берегу.
Она пошла дальше, не оглядываясь. Газету сунула обратно в сумку – оставит на почте, будет копить до его возвращения. Или до чего-то другого, о чём не хотелось думать.
***
Следующая остановка – Клавдия Ивановна на Советской, 8. Семьдесят девять лет, бывшая учительница начальных классов. Когда-то, в другой жизни, она преподавала в городе, где выросла Валентина, и учила её читать. Потом их пути разошлись на десятилетия. А потом снова сошлись – уже здесь, в Озёрном, куда обе переехали по разным причинам. Клавдия Ивановна узнала её сразу, хотя прошло тридцать лет.
– Валечка! – воскликнула она тогда. – Морозова! Ты же сидела на первой парте, у окна! Всегда смотрела в небо вместо доски!
И с тех пор они здоровались как старые знакомые. Не подруги – слишком разный возраст. Но – люди из одного прошлого.
Валентина позвонила в дверь. Тишина. Позвонила ещё раз.
– Иду, иду! – послышался голос. – Не торопи, старые кости!
Дверь открылась. Клавдия Ивановна стояла в халате и тапочках, с очками на носу.
– Валечка! Заходи, чаю попьём.
– Не могу. Маршрут. Последний день сегодня.
– Как – последний?
– На пенсию ухожу.
Клавдия Ивановна сняла очки, протёрла их полой халата.
– А я и забыла. Ты же говорила. Ох, Валечка. И кто теперь будет приходить?
– Кого-нибудь найдут. Молодёжь.
– Молодёжь не задержится. Молодёжь в город уедет. А ты – сорок лет. Сорок лет ты ко мне ходила, Валечка. Это же вся жизнь.
– Не вся. Часть.
– Большая часть. Самая длинная.
Валентина протянула ей газету.
– Возьмите, Клавдия Ивановна. Мне идти надо.
– Постой. – Старушка скрылась в доме и вернулась через минуту с бумажным свёртком. – Вот. Пирожки. Сама пекла.
– Не надо.
– Надо. На прощание. И спасибо тебе, Валечка. За всё.
Валентина взяла свёрток. Пирожки были ещё тёплые.
– Вам спасибо, Клавдия Ивановна.
– За что?
– За «Валечку». Меня так давно никто не называет.
Она пошла дальше, а пирожки положила в сумку, рядом с оставшейся почтой. Съест потом, на обеде. Или отдаст Свете. Самой есть не хотелось – горло всё ещё было тесным.
Последний день.
Она не думала, что будет так. Думала – облегчение. Думала – наконец-то отдохну, высплюсь, поеду к дочери в город, внуков понянчу. А вместо этого – странная тяжесть в груди, как будто что-то заканчивалось, и вместе с этим «чем-то» заканчивалась она сама.
Следующий адрес – Школьная, 3, Зубаревой, письмо. Редкость, настоящее бумажное письмо в конверте с маркой. Валентина посмотрела на обратный адрес: Воронежская область, какое-то село. Почерк корявый, старческий. Наверное, пишет кто-то из родни – мать, сестра, тётка. Или подруга детства. Зубарева – женщина лет сорока, приехала в Озёрное года три назад, после развода. Работала в местном магазине продавщицей. Валентина знала её плохо – не успели познакомиться, времени не хватило.
Она позвонила в дверь. Открыли почти сразу.
– Здравствуйте, – сказала Зубарева. – Почта?
– Письмо вам.
Женщина взяла конверт, посмотрела на обратный адрес. Лицо её изменилось – дрогнуло что-то вокруг губ.
– Мама, – сказала она тихо. – Три года не писала. Три года ни слова. И вот теперь.
– Может, помирилась, – сказала Валентина.
– Может. Или умирает и прощения просит.
Она замолчала, держа письмо в руках, как что-то хрупкое.
– Спасибо, – сказала она наконец. – Как вас зовут?
– Валентина Сергеевна.
– Спасибо, Валентина Сергеевна.
И закрыла дверь.
Валентина постояла ещё секунду. Письма. Вся её жизнь была про письма. Она носила чужие судьбы в своей сумке, не открывая, не читая, но чувствуя их вес. Радость, горе, любовь, ненависть, прощение, отказ – всё это проходило через её руки. Она была посредником между людьми, которые не могли или не хотели говорить друг с другом напрямую.
Маршрут занял три часа. К полудню Валентина вернулась на почту, пустая сумка болталась на плече. Ноги гудели – не так сильно, как раньше, но всё же. Возраст.
– Пообедай, – сказала Света. – Я чайник поставила.
– Попозже. Хочу кое-что сделать.
– Что?
– Шкаф разобрать. Тот, в углу.
Света посмотрела на неё с удивлением.
– Зачем? Там ничего нет. Хлам один.
– Вот и выбросим хлам. Я сорок лет мимо хожу, а ни разу не открывала. Неправильно это.
Света пожала плечами.
– Как хочешь. Только не надорвись.
Шкаф стоял в дальнем углу подсобки, за стеллажами с бланками и старыми журналами учёта. Деревянный, тёмный, с облупившейся краской и проржавевшими петлями. На дверце висел замок – не амбарный, а маленький, почтовый, из тех, что вешают на ящики. Ключ торчал в скважине и не вынимался уже лет двадцать – присох.
Валентина взяла плоскогубцы, осторожно повернула ключ. Замок поддался с хрустом, дужка отщёлкнулась. Она потянула дверцу. Петли заскрипели – протяжно, жалобно, как будто шкаф не хотел открываться.
Внутри пахло пылью и старой бумагой. На полках лежали папки, журналы, какие-то свёртки. И коробка. Картонная, из-под ботинок, с надписью «Невостребованные» от руки.
Валентина достала коробку, поставила на стол. Крышка была не закрыта – просто положена сверху. Она подняла её.
Письма. Десятки писем. Конверты разных размеров, разных цветов – белые, серые, голубые. Некоторые пожелтели от времени. На многих – штампы: «Адресат выбыл», «Не проживает по указанному адресу», «Отказ от получения», «Истёк срок хранения».
Она взяла верхний конверт. Штамп: 2003 год. Нижний – 1984. Почти двадцать лет чужих судеб, не дошедших до адресатов.
Валентина села на табуретку – ноги вдруг ослабли. Она знала, что такие письма существуют. Знала, что их складывают куда-то, хранят какое-то время, потом списывают. Но никогда не думала, что их столько. И что они так долго лежат здесь, в темноте, никому не нужные.
Она взяла первое письмо. Конверт потемнел, бумага стала ломкой. Адрес: село Берёзовка, Кузнецову А.П. Обратный адрес: воинская часть, номер, имя – Кузнецов Дмитрий. Штамп: «Адресат выбыл», дата – август 1986 года.
Письмо солдата. Наверное, матери или отцу. Тогда ещё служили по два года, и письма были единственной связью с домом. Телефоны – редкость, междугородний звонок – целое событие. А теперь – просто конверт в коробке.
Она открыла его. Бумага хрустнула под пальцами.
«Здравствуй, мама!
У меня всё хорошо. Кормят нормально, не мёрзнем. До дембеля осталось три месяца, потом приеду. Жди пирогов с капустой, как обещала.
Мама, я тут подумал. Помнишь, мы поругались перед армией? Я дурак был, прости. Ты была права насчёт Люськи, она мне уже не пишет, наверное, нашла кого-то в городе. А ты писала каждую неделю. Я все письма сохранил, они у меня под подушкой.
Скоро увидимся. Люблю тебя.
Твой сын Дима»
Валентина сложила письмо обратно в конверт. Горло перехватило окончательно. Дима вернулся из армии – а письмо не дошло. Мать, наверное, ждала, волновалась, не знала, что он её простил. А может, узнала – когда он приехал. А может, не узнала вовсе. Может, умерла до его возвращения. Или уехала – «адресат выбыл».
Она взяла следующее письмо. 1991 год. Адрес: Озёрное, улица Мира, 15, Селиверстовой Р.Ф. Обратный адрес: Москва. Почерк округлый, женский.
«Рая, здравствуй!
Пишу тебе уже третье письмо, ты не отвечаешь. Может, не доходят? Или ты не хочешь?
Рая, я знаю, что виновата. Я знаю, что увела у тебя Костю. Но прошло десять лет. Десять лет, Рая. Костя умер в прошлом году, инфаркт. Теперь я одна, как и ты. Может, поговорим? Может, простишь?
Я помню, как мы в школе сидели за одной партой. Помню, как ты учила меня плести косички. Помню, как мы клялись дружить вечно.
Я скучаю по тебе, Рая. Позвони или напиши.
Твоя (если ещё твоя) Люба»
Штамп: «Отказ от получения».
Рая не захотела читать. Не захотела прощать. Может, была права. Может, нет. Валентина не знала Раю Селиверстову – улица Мира, 15, это в другом конце посёлка, не её маршрут. А может, Рая давно умерла. Или уехала. Или сидит сейчас дома, одинокая, как и все они, и жалеет, что тогда отказалась.
Следующее письмо. 1994 год. Адрес: деревня Сосновка, Петрову И.И. Обратный адрес: Екатеринбург.
«Батя, здравствуй.
Пишу, хоть знаю – не ответишь. Ты никогда не отвечал.
Я уехал двадцать лет назад. Ты сказал – иди и не возвращайся. Я и не возвращался. Сначала было назло. Потом – привычка. Потом – страшно. Теперь мне сорок пять. У меня дочь, ей восемнадцать. Она спрашивает про деда. Я не знаю, что отвечать.
Батя, прости меня. Я не помню уже, за что мы поругались. Помню только, что ты стоял на крыльце и не смотрел мне вслед. А я шёл по дороге и думал – обернётся. Ты не обернулся.
Я приеду на следующей неделе. Хочу увидеть тебя. Хочу, чтобы ты увидел внучку.
Твой сын Колька»
Штамп: «Адресат умер».
Сын приехал – а отец уже умер. Или умер до того, как письмо дошло. Или после. Валентина представила себе этого Кольку – как он стоит у могилы, с письмом, которое некому отдать. Или без письма – он же не знал, что оно не дошло. Думал – отец снова не ответил. Снова отвернулся. А отец – просто умер, не дождавшись.
Она отложила письмо и закрыла глаза. Сколько их здесь, таких историй? Двадцать? Пятьдесят? Сто?
– Валя, ты чего? – Света стояла в дверях, смотрела с тревогой. – Плачешь?
– Нет.
– Плачешь. Я вижу.
Валентина провела рукой по лицу. Мокрое. Она и не заметила.
– Тут письма, – сказала она. – Недоставленные. С восемьдесят четвёртого года. Люди писали, ждали, надеялись. А письма просто лежали здесь.
– Ну и что теперь? – Света подошла, заглянула в коробку. – Выбросить?
– Не знаю. Наверное.
– Выбрось. Это же всё – прошлое. Мёртвое. Тех людей, может, уже нет в живых. Чего душу рвать?
Она была права. Рационально, практично – права. Выбросить и забыть. Какой смысл ковыряться в чужом горе сорокалетней давности?
Но Валентина не могла выбросить. Не сейчас. Не так.
– Я заберу, – сказала она. – Домой. Посмотрю вечером.
– Зачем?
– Не знаю. Просто хочу.
Света пожала плечами.
– Дело твоё. Обедать-то будешь?
– Буду.
Она закрыла коробку крышкой, отставила в сторону. Потом поднялась, вытерла лицо рукавом. Хватит. Она ещё на работе. Последний день – это всё ещё рабочий день.
Обед прошёл тихо. Валентина съела пирожок от Клавдии Ивановны – с картошкой, остывший, но вкусный. Выпила две чашки чая. Света рассказывала что-то про свою дочь, которая собиралась замуж, про жениха, который работал в городе программистом и зарабатывал «бешеные деньги». Валентина слушала вполуха. Думала о коробке.
После обеда пришла пара посетителей – оплатить коммуналку, отправить посылку в город. Обычные дела. Валентина помогала Свете, принимала деньги, выписывала квитанции. Руки работали сами, голова была где-то далеко.
К пяти вечера стемнело. Зимний день – короткий, как воробьиный скок. Света начала собираться домой.
– Идёшь?
– Попозже. Хочу тут посидеть ещё.
– Одна?
– Одна.
– Ну, как хочешь. Ключи оставь в ящике, я завтра заберу.
– Оставлю.
Света ушла. Валентина осталась одна в пустом здании почты. За окном мела позёмка, фонарь на столбе качался от ветра, бросая жёлтые пятна света на сугробы.
Она достала коробку. Поставила на стол. Включила настольную лампу. Тени отступили в углы.
Сколько писем здесь? Она начала считать. Пятьдесят три. Пятьдесят три истории, которые не закончились так, как должны были.
Она перебирала конверты. Разные годы, разные адреса. Большинство – в Озёрное или окрестные деревни. Некоторые – из городов: Москва, Ленинград (ещё Ленинград – 1987 год), Свердловск, Воронеж. Люди писали друг другу через всю страну. А потом перестали. Или умерли. Или разучились.
Она дошла до дна коробки.
Последний конверт.
Старый, пожелтевший, уголки обтрёпаны. Штамп: 1984 год, апрель. Пометка: «Адресат не проживает по указанному адресу».
Валентина взяла конверт и перевернула. Посмотрела на адрес.
Буквы расплылись перед глазами. Она моргнула, протёрла глаза. Посмотрела снова.
Адрес получателя: деревня Калиновка, улица Садовая, дом 7, Морозовой В.С.
Её имя. Её адрес. Адрес тёткиного дома.
Она не поняла сначала. Решила – совпадение. Мало ли Морозовых на свете. Мало ли людей с инициалами В.С.
Но руки уже дрожали.
Она посмотрела на обратный адрес.
Деревня Сосновка, улица Полевая, дом 3. Волков П.А.
Волков.
Пётр Андреевич Волков.
Пётр.
Она выронила конверт. Он упал на стол, беззвучно, как осенний лист. А она сидела и смотрела на него, не в силах пошевелиться.
Сорок три года.
Сорок три года она думала, что он забыл. Женился. Уехал. Нашёл кого-то другого. Сорок три года убеждала себя, что всё правильно, что так лучше, что она всё равно не вернулась бы. Сорок три года не произносила его имя вслух, потому что от этого имени что-то сжималось внутри – больно, невыносимо больно, и она не хотела чувствовать эту боль.
А он писал.
Он ждал.
Она медленно, очень медленно, взяла конверт со стола. Пальцы не слушались. Она попыталась открыть его, но руки тряслись так сильно, что бумага рвалась.
– Тихо, – сказала она себе. – Тихо.
Взяла ножницы. Аккуратно отрезала край конверта. Заглянула внутрь.
Фотография. Чёрно-белая, с загнутым уголком, с белой рамкой по краям – так печатали в восьмидесятых.
Она достала её.
На фотографии была она сама. Молодая, двадцатипятилетняя, в светлом платье с васильками – она помнила это платье, купила на рынке перед поездкой к тётке, специально, чтобы красиво было на деревенских танцах. Волосы длинные, до плеч, уложены как-то по-особенному – она тогда ещё старалась, ещё хотела нравиться.
Рядом с ней стоял мужчина. Высокий, светловолосый, с широкими плечами и добрым лицом. Он смотрел не в камеру – смотрел на неё. И улыбался.
Пётр.
Она помнила этот день. Июль восемьдесят третьего. Они ходили в соседнюю деревню на ярмарку, там был фотограф с громоздким аппаратом на треноге, и Пётр сказал – давай снимемся, на память. Она не хотела, говорила – ерунда, зачем, потом сто раз ещё снимемся. А он настоял. Заплатил два рубля. Фотограф сказал – смотрите в камеру, улыбайтесь. Пётр не смотрел в камеру. Смотрел на неё. Она помнила, как сердце билось тогда – быстро, радостно, как будто хотело выпрыгнуть из груди.
Она перевернула фотографию.
На обороте – надпись. Почерк крупный, разборчивый, с наклоном вправо.
«Валя.
Я всё ещё жду.
Приезжай.
Пётр»
Она прижала фотографию к груди. Закрыла глаза. И – впервые за сорок три года – позволила себе вспомнить.
***
Лето восемьдесят третьего.
Она приехала к тётке в начале июня. Тётка Маша – мамина сестра, старше мамы на десять лет, незамужняя, бездетная – жила в деревне Калиновка, в ста километрах от города. Деревня маленькая, домов тридцать, окружённая полями и лесом. Тётка держала коз, кур, огород, жила тихо и одиноко.
Валентина приехала отдохнуть. В городе всё валилось из рук. Мама болела – не тяжело, но постоянно: то давление, то сердце, то ноги отекали. Работа – машинисткой в конторе – надоела до скрежета. Мужчины смотрели мимо или смотрели не так. Двадцать пять лет – и ничего. Ни семьи, ни цели, ни радости.
Тётка встретила её на станции, обняла крепко, по-деревенски, и повезла на телеге – да, на телеге, с лошадью, как будто на дворе не 1983 год, а 1883-й. Но Валентина не возражала. После города, после шума и суеты – телега, пыльная дорога, запах сена, стрекот кузнечиков в траве – всё это казалось сказкой.
Первую неделю она просто отсыпалась. Вставала поздно, завтракала парным молоком и хлебом, помогала тётке по хозяйству, гуляла до речки и обратно. Загорала на берегу, читала старые журналы, которые тётка хранила стопками на чердаке. К вечеру сидела на крыльце, смотрела, как солнце садится за лес.
На вторую неделю тётка сказала:
– В Сосновке танцы сегодня. Сходи.
– Какие танцы?
– Обычные. Клуб там есть, по субботам молодёжь собирается. Тебе полезно будет, а то сидишь, как сыч, никого не видишь.
– Я не хочу.
– А я не спрашиваю. Иди.
Тётка была упрямая. Валентина знала – спорить бесполезно. Она надела то самое платье с васильками, расчесала волосы, накрасила губы – единственная косметика, которую привезла из города. Посмотрела на себя в зеркало. Ничего особенного. Обычное лицо, обычная фигура. Красивой она себя никогда не считала.
До Сосновки было три километра через поле. Она шла по тропинке, смотрела, как небо меняет цвет – от голубого к розовому, от розового к сиреневому. Пахло травой и чем-то сладким – может, цветами, может, мёдом с ближайшей пасеки.
Клуб оказался обычным деревянным домом с верандой и пристройкой. Внутри – зал человек на пятьдесят, старый проигрыватель на столе, пластинки рядом. Народу было немного – десятка два, в основном молодёжь: парни в рубашках, девушки в платьях. Некоторые танцевали, некоторые стояли у стен, некоторые вышли на улицу – курить, болтать.
Валентина зашла и сразу почувствовала себя чужой. Она никого здесь не знала. Все смотрели – кто с любопытством, кто с насмешкой. Новенькая. Городская.
Она хотела уйти. Уже повернулась к двери, когда кто-то тронул её за плечо.
– Вы танцуете?
Голос – низкий, спокойный. Она обернулась.
Мужчина. Высокий, выше её на голову. Светлые волосы, зачёсанные назад. Глаза – серые, почти прозрачные. И улыбка – не наглая, не заискивающая, просто улыбка.
– Я не умею, – сказала она.
– Я тоже. Давайте вместе не уметь.
Она засмеялась – неожиданно для себя. Он протянул руку. Она взяла.
Они танцевали. Медленный танец под какую-то песню – она потом так и не вспомнила какую. Он вёл неуклюже, наступал ей на ноги, извинялся. Она не обижалась. С ним было легко. С ним было так легко, как ни с кем раньше.
Потом они вышли на улицу, сели на лавку у клуба. Он рассказывал о себе. Пётр. Двадцать восемь лет. Агроном. Работает в совхозе – тут, в Сосновке. Приехал после института, распределили. Думал – на три года, а вот уже пятый пошёл. Привык. Здесь хорошо. Тихо. Земля хорошая.
Она слушала и думала: какой странный человек. Ему двадцать восемь, он мог бы в городе жить, карьеру строить. А он – здесь, в деревне, про землю рассказывает.
– А вы? – спросил он. – Откуда приехали?
– Из города. К тётке. На лето.
– На всё лето?
– На месяц. Может, больше.
– Значит, ещё увидимся.
Это не было вопросом. Он сказал это как факт. Как будто знал что-то, чего она не знала.
– Может, – сказала она.
Он проводил её до Калиновки. Три километра обратно – уже в темноте, под звёздами. Они шли молча, и молчание не было тяжёлым. С ним вообще ничего не было тяжёлым.
У тёткиной калитки он остановился.
– Завтра на речку пойдёте?
– Может.
– Я тоже пойду. На нашу речку, за мостом.
– Это не ваша речка.
– Теперь наша.
Он улыбнулся и ушёл. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся в темноте.
Тётка ждала на крыльце.
– Ну что? – спросила она.
– Ничего.
– Не ври. Я всё видела.
– Что видела?
– Как ты смотришь. Кто он?
– Агроном. Из Сосновки.
Тётка хмыкнула.
– Агроном – это хорошо. Земля – это надёжно. Не то что твои городские.
– У меня нет городских.
– Вот и хорошо. Может, этот будет.
Она не ответила. Но всю ночь не спала. Лежала, смотрела в потолок и думала о нём. О его руках – большие, с мозолями, руки человека, который работает землёй. О его голосе – низкий, спокойный, как будто ничто на свете не может его встревожить. О его глазах – серых, прозрачных, смотрящих прямо в душу.
На следующий день она пошла на речку.
Он уже был там. Сидел на берегу, бросал камешки в воду.
– Я знал, что придёшь, – сказал он.
– Откуда?
– Просто знал.
Они провели вместе весь день. И следующий. И следующий. Июнь перетёк в июль, июль – в август. Валентина перестала считать дни. Перестала думать о городе, о маме, о работе. Был только он. Только это лето. Только счастье – простое, ясное, как небо над полем.
Он водил её по полям, показывал, как растёт пшеница. Рассказывал про почвы, про удобрения, про севообороты – она ничего не понимала, но слушала, потому что он говорил с такой любовью, что хотелось слушать вечно. Он учил её доить коров – она боялась, смеялась, брызгалась молоком. Он катал её на тракторе по просёлочной дороге – пыль столбом, грохот, тряска, и она держалась за его плечо и кричала от восторга.
По вечерам они сидели на берегу речки, смотрели на закат. Он держал её за руку. Иногда целовал – осторожно, как что-то хрупкое. Она закрывала глаза и думала: вот оно. Вот оно, счастье. Вот так оно выглядит.
Однажды он сказал:
– Оставайся.
– Как – оставайся?
– Здесь. Со мной. Я дом достраиваю, к осени будет готов. Комната тебе будет, светлая, с окном на восток. Останешься?
Она молчала. Сердце билось так громко, что, казалось, он слышит.
– А мама? – сказала она наконец. – Она одна в городе. Болеет.
– Заберём маму. Места хватит.
– А работа? У меня же работа.
– Работа и здесь есть. На почте, в школе, в конторе. Найдёшь.
Она смотрела на него. На его лицо – серьёзное, открытое. Он не шутил. Он правда хотел, чтобы она осталась.
– Мне надо подумать, – сказала она.
– Думай. Я подожду.
В конце августа она уехала. Обещала вернуться – через месяц, через два, как только уладит дела в городе. Он стоял на платформе, смотрел вслед поезду. Она смотрела в окно, пока он не скрылся из виду.
В городе всё пошло наперекосяк. Мама слегла – на этот раз серьёзно, инфаркт. Валентина взяла отпуск, потом больничный, потом ещё отпуск. Сидела у маминой постели, готовила, убирала, бегала по аптекам. Писать было некогда. Звонить – неоткуда, у тётки телефона нет, а на почту в Сосновку она не знала номера.
Потом мама пошла на поправку. Потом – снова свалилась. Потом – снова встала. Осень закончилась. Началась зима. Валентина всё собиралась написать. Всё думала – завтра, на следующей неделе, после праздников.
А потом стало стыдно.
Прошло полгода. Потом год. Что она ему напишет? «Извини, что не приехала, мама болела»? Он поймёт. Он всегда всё понимал. Но она – не могла. Не находила слов. Не знала, как объяснить.
А потом решила: всё. Поздно. Он, наверное, уже забыл. Наверное, нашёл кого-то другого. Женился. Завёл детей. Живёт своей жизнью. И не нужно ему её письмо. Не нужно напоминание о той женщине, которая обещала и не вернулась.
Так прошёл год. И ещё один. В восемьдесят шестом мама умерла. Валентина осталась одна. Квартира в городе казалась пустой, чужой. Она вспомнила тёткин дом, деревенскую тишину, запах сена и речку за мостом.
Она поехала к тётке. Но тётки уже не было – умерла прошлой зимой, Валентина не знала. Дом стоял заколоченный, сад зарос бурьяном. Она побродила по деревне, постояла у калитки. В Сосновку не пошла. Не смогла.
Вернулась в город. Продала квартиру. Переехала в Озёрное – районный центр рядом с тёткиной деревней. Устроилась на почту. И начала жить заново. Без него. Без памяти о нём. Без того лета.
Сорок три года.
***
Валентина открыла глаза.
Фонарь за окном всё так же качался на ветру. Снег всё так же мёл по улице. Часы на стене показывали восемь вечера. Она просидела здесь три часа.
Фотография лежала на столе. Он смотрел на неё – молодой, красивый, счастливый. Смотрел так, как никто больше никогда не смотрел.
Он писал.
Он ждал.
А она не получила письмо. Потому что уехала от тётки. Потому что «адресат не проживает по указанному адресу». Потому что почта не нашла её. Потому что она сама не оставила нового адреса. Потому что – стыдно было.
Она взяла конверт, посмотрела на дату. Апрель 1984 года. Через восемь месяцев после её отъезда. Он ждал восемь месяцев и написал.
А потом? Что было потом?
Она не знала. Деревня Сосновка расселена – она слышала, давно, ещё в двухтысячных. Люди разъехались. Куда – неизвестно. Пётр Волков. Где он теперь? Жив ли?
Ей вдруг стало страшно. Не за себя – за него. За то, что она узнает. Что он умер. Давно, молодым, не дождавшись. Или что он женился на другой, счастлив, окружён детьми и внуками, и не помнит никакую Валю из того далёкого лета.
Оба варианта были невыносимы.
Она сложила фотографию обратно в конверт. Убрала конверт в сумку – не почтовую, свою, с которой ходила в магазин. Выключила лампу. Вышла из почты. Заперла дверь. Ключи положила в ящик, как обещала Свете.
Последний день.
Она шла домой по тёмной улице, мимо спящих домов, мимо сугробов, мимо фонарей. Ветер бил в лицо, снег залеплял глаза. Она не замечала.
В голове крутилось одно:
«Я всё ещё жду. Приезжай. Пётр».
Он ждал.
Сорок три года назад – он ждал.
А теперь?
Она не знала. И боялась узнать. И хотела узнать – больше всего на свете.
Дома было тихо и темно. Она включила свет, разделась, поставила чайник. Села за стол. Достала конверт. Снова посмотрела на фотографию.
Молодые. Счастливые. Не знающие, что будет дальше.
Чайник засвистел. Она встала, налила кипятку в чашку. Бросила пакетик чая. Вернулась за стол.
Телефон зазвонил.
Она вздрогнула. Кто звонит в такое время? Она взяла трубку.
– Алло?
– Бабуль, привет! – Голос Насти, внучки, весёлый и звонкий. – Как ты там? Последний день отработала?
– Отработала.
– Ну и как? Плакала?
– Нет.
– Врёшь, бабуль. Ты всегда плачешь, когда думаешь, что никто не видит.
Валентина улыбнулась. Настя знала её слишком хорошо.
– Ладно, плакала немного.
– Вот. Я же говорю. Ты как, держишься? Может, приехать?
– Не надо. Я в порядке.
– Точно?
– Точно.
Они поговорили о том о сём. Настя рассказывала про работу – она работала в областном архиве, разбирала старые документы, оцифровывала. Скучно, говорила она, но платят нормально. Ещё рассказала про какого-то парня, с которым познакомилась – вроде ничего, но надо присмотреться.
Валентина слушала. Думала о своём.
– Бабуль, ты меня слушаешь? – спросила Настя.
– Слушаю.
– Ты какая-то странная сегодня. Точно всё хорошо?
– Всё хорошо. Просто устала.
– Ложись спать тогда. Завтра позвоню.
– Позвони.
Она уже хотела попрощаться, когда Настя вдруг сказала:
– Ой, бабуль, забыла сказать! Я сегодня на работе такое нашла!
– Что?
– Документы по расселению деревень. Начало двухтысячных. Представляешь, целый ящик, никто не разбирал. И там – та деревня, про которую ты рассказывала! Ну, где ты летом жила, у тёти своей. Калиновка, да?
– Да.
– Вот. И соседняя – Сосновка. Списки жителей, кто куда переехал. Интересно же!
У Валентины перехватило дыхание.
– Настя, – сказала она медленно. – Там есть фамилия Волков?
– Волков? – Настя помолчала. – Погоди, у меня списки в телефоне, я сфоткала. Сейчас посмотрю.
Тишина. Шуршание экрана.
– Есть! Волков Пётр Андреевич. Сосновка, улица Полевая, дом три. При расселении переехал в... погоди, тут неразборчиво... в какой-то город. Хочешь, я погуглю?
– Погугли.
– Секунду.
Валентина сидела неподвижно. Сердце стучало так громко, что, казалось, Настя слышит через телефон.
– Бабуль, – сказала Настя через минуту. Голос её изменился. – Бабуль, ты сидишь?
– Сижу.
– Я нашла. В местной газете, прошлогодняя статья. «Ветеран сельского хозяйства Пётр Андреевич Волков отметил семидесятилетие». Там фотография.
– Где он?
– В доме престарелых. «Тихая гавань». Это же... бабуль, это в сорока километрах от тебя!
Валентина выронила трубку.
Она слышала, как Настя зовёт её – «бабуль, алло, бабуль, ты что?» – но не могла ответить. Не могла пошевелиться.
Пётр.
Живой.
В сорока километрах.
Она подняла трубку.
– Настя, – сказала она. – Спасибо. Я перезвоню.
– Бабуль, что происходит? Кто он, этот Волков?
– Потом расскажу.
– Бабуль!
– Потом, Настенька. Потом.
Она положила трубку.
Долго сидела неподвижно. Смотрела на фотографию. На надпись на обороте.
«Я всё ещё жду. Приезжай. Пётр».
Сорок три года.
Он ждал сорок три года.
И она – тоже. Сама того не зная. Сама себе не признаваясь. Ждала. Все эти годы. Всю эту жизнь.
Завтра.
Завтра она поедет.
Вторая часть на доп.редактуре для платформы дзен, скоро опубликую.