Боль была бесформенной и всеобъемлющей. Она рождалась внутри, в самой сердцевине того, что делало их «ими». Франческо ощущал, как Риччардо и Виолетта отдаляются, становясь чужими тенями на краю сознания. Риччардо, в свою очередь, чувствовал, как гаснет знакомое тепло их присутствия, оставляя ледяную, звенящую пустоту. Виолетта видела, как нити тускнеют, рвутся, превращаясь в беспорядочную паутину, лишенную смысла.
Кинжал Лоренцо все еще был у его виска, а волна пустоты — холодной, сухой и беззвучной — продолжала истекать из него, вымывая из пространства саму возможность связи. Он смотрел на них, и в его взгляде не была лишь утомленная, беспощадная завершенность.
— Вы держались за призрак, — сказал он, и его голос звучал как скрип сухого дерева. — За иллюзию, что чужеродные части могут стать целым. Вселенная не терпит таких союзов. Она их дробит. Как дробит скалу мороз.
Он сделал еще шаг. Расстояние между ними сократилось до длины клинка.
И в этот миг, когда казалось, что последняя нить вот-вот лопнет, Виолетта перестала бороться с болью. Она перестала пытаться удержать расползающийся гобелен. Вместо этого она ухватилась за сам разрыв. За ту самую пустоту, что источал Лоренцо.
Ее сознание, отточенное видением связей, вдруг осознало природу этой пустоты. Это была боль, которую породила ампутированная память. Выжженное поле там, где когда-то росли чувства. Одиночество, возведенное в абсолют и превращенное в оружие.
И она поняла, что нельзя сшить разорванную ткань, отталкивая ножницы. Нужно принять лезвие в ткань и согнуть его.
— Франческо, — её мысль, слабая и тонкая, как паутинка, проскользнула сквозь нарастающий хаос. — Его камень мёртв. Но наш — жив. Наш — это гора. А гора помнит всё. Даже то, что хотят забыть.
— Риччардо, — та же мысль коснулась его, заставив вздрогнуть. — Его воздух пуст. Но наш воздух — это дыхание. А в дыхании есть ритм. Общий ритм.
Она сообразила предложить им вспомнить. Не о друг друге, а о том, что существовало между ними ещё до слов, до понимания, до магии. Об общем ритме, в котором бились их сердца в скиту тихой ночью. О живом камне под ногами, который чувствовал их троих как одно целое с первого дня. Об этом месте — ущелье, лесе, горе, — которое уже признало их своей частью.
Франческо закрыл глаза. Он оторвал ладони от омертвевшей земли и прижал их к груди, к тому месту, где когда-то пела его непонятная песня. Он перестал слушать камень. Он начал слушать эхо. Эхо их шагов, их голосов, их молчания, вплетённое в плоть горы за эти недели. И гора откликнулась признанием. Да, вы здесь. Вы — часть узора. Ваш разлад — это трещина и во мне.
Риччардо выпрямился. Он отпустил попытку управлять ветром и просто вдохнул. Воздух Тир-на-Ногт, напоенный магией и памятью, вошёл в его лёгкие. И в нём он уловил знакомое — вкус страха у костра, горечь пота после драки, тихий звук Франческо, напевавшего что-то во время работы. Он нашёл отражение их общего прошлого, запечатлённое в самом воздухе.
И вот они заново открывали то, что уже было. Не связь, созданную против мира, а факт их совместного существования внутри этого мира. Факт, который отрицание Лоренцо не могло стереть, ибо он был вплетен в саму реальность вокруг.
Пустота Лоренцо наткнулась на фон. На фон, который оказался прочнее его отрицания. На камень, хранящий их след. На воздух, хранящий их дыхание.
Волна искажения замерла, забуксовала, встретив глубинную, нерушимую укоренённость.
Лоренцо почувствовал это. Его рука с кинжалом дрогнула. Пустота, которую он источал, была его сущностью. И теперь она упиралась во что-то цельное, неподатливое, как скальная порода. Он попытался усилить напор, выжечь это ощущение, но чем больше он отрицал, тем явственнее проступал контур того, что отрицал: три фигуры, не просто стоящие рядом, а вросшие в пейзаж, принятые им.
— Нет… — хрипло выдохнул он. В его глазах, пустых и ясных, промелькнула трещина. Сомнение? Нет. Узнавание. Узнавание того же закона, который он проповедовал: всё, что не вписывается в порядок, должно быть уничтожено. И он видел, что они — вписались. Стали частью порядка гор, порядка этого леса, другого, чужого, но столь же незыблемого. Они не были хаосом. Они были иным порядком. А против иного порядка его оружие было бессильно.
Его воля, заточенная на отрицание, дала обратный ход. Если он не может отрицать их существование здесь и сейчас, значит… Значит, его собственная картина мира неполна. И если она неполна, то всё — его вера, его жертва, его отречение — могло быть…
Кинжал выпал из его ослабевших пальцев, звякнув о камень. Волна пустоты схлынула, втянулась обратно в рану на виске. Лоренцо пошатнулся. Он выглядел вдруг не ужасающим, а бесконечно усталым и старым. Его доспехи, казалось, тянули его к земле.
Он посмотрел на Франческо, и в его взгляде не осталось ничего, кроме утомлённого, почти что научного интереса.
— Итак, — прошептал он. — Вы нашли способ. Не бороться с законом. Стать им. Интересный парадокс.
Он будто принял новую роль. Руины. Руиной идеи, столкнувшейся с непредвиденной переменной.
Риччардо сделал шаг вперёд, его кулаки были сжаты, но ярость в нём уже остыла, сменившись чем-то тяжёлым и неудобным.
— Всё кончено, Лоренцо. Уходи.
Аббат медленно покачал головой, глядя куда-то мимо них, в глубь ущелья, в сторону Тир-на-Ногт.
— Уходить? Некуда. Туда, откуда я пришёл? — он горько усмехнулся. — Там осталась лишь пустая скорлупа, ожидающая исполнения миссии. А миссия… завершилась. Не так, как я предполагал.
Он перевёл взгляд на Франческо.
— Я хотел понять природу силы. Ты дал мне последний урок. Сила — не в контроле. Не в отрицании. Она — в принадлежности. К чему-то большему. Я… я отринул всё, к чему мог принадлежать. Теперь мне не к чему приложить то, что во мне осталось.
Он наклонился, поднял своё копьё. Он опёрся на него, как на посох.
— Ваша битва выиграна. Моя — проиграна. Но война… Война только начинается. Другие услышат о горе, что поглотила отряд. О монахе, что сошёл с ума. О детях, ставших духами. Они придут снова. С большим огнём. С большей верой. Или с большей жадностью. Вы отстояли своё место сегодня. Но место это теперь помечено на всех картах.
Он повернулся и, пошатываясь, как глубокий старик, начал медленно удаляться по ущелью, в сторону от монастыря, вглубь чужих гор. Его тёмная фигура растворялась в утреннем тумане, пока не слилась с серым камнем.
Они не стали его преследовать.
Тишина, наступившая после его ухода, была глубокой, насыщенной, как воздух после грозы. Они стояли, слушая её. Их связь вернулась — не прежней хрупкой нитью, а чем-то более фундаментальным, подобным общему фундаменту под ногами. Они ощущали не себя в мире, а мир в себе. И себя — в мире.
Ветер донёс до них последние звуки бегства — отдалённые крики, топот. Потом и они стихли.
Остались только они, горы и тихий, безжалостный урок, оставленный уходящей тенью.
Война, возможно, и правда только начиналась. Но сегодня граница была удержана. Не силой, а простым, неопровержимым фактом существования.
Они были здесь. И этого было достаточно.
end