Мне сейчас сорок. И этот возраст, знаете, он как осенний свет — уже не летний, яркий и плоский, а какой-то косой, резкий, высвечивающий каждую пылинку, каждую трещинку. Видны все изъяны, но и фактура видна лучше. Чувствуешь себя уже не декорацией, а… настоящей вещью. Со своей историей. Со своими шрамами.
А тогда, три года назад, мне было тридцать семь. Я не чувствовала себя старой, нет. Но уже чувствовала тихое, назойливое жужжание будильника, который еще не зазвенел, но уже готовится. Биологические часы — это такой милый эвфемизм. На самом деле, это не часы, а какая-то бетономешалка где-то глубоко внутри, которая начинает гудеть так, что зубы сводит. А вокруг все спрашивают: «А что с семьей? А дети?» Спрашивают не со зла, просто… так положено. Я жила в своей хорошей, правильной квартире, зарабатывала неплохие деньги копирайтером (можно из дома, в удобных штанах, с котом на коленях). У меня была своя машина, своя ипотека, которую я почти выплатила, и свой аккуратный, предсказуемый мир. И тишина в этом мире была иногда такой оглушительной, что я включала телевизор просто для фона, лишь бы слышать хоть какие-то голоса.
С Сергеем я познакомилась, как это часто бывает, не в баре и не в театре. Мы пересеклись на профессиональном форуме для дизайнеров и редакторов. Он написал развернутый, очень умный комментарий к моей статье о типографике. Не просто «класс!», а с аргументами, с легкой, почти невесомой критикой, которая не обижала, а заставляла думать. Я зашла в его профиль. Фотографий почти не было, только аватарка — снимок сбоку, человек смотрит куда-то вдаль, на море. Не красавец, но… с изюминкой. Умный взгляд. Мы начали переписываться. Сначала о работе, потом о книгах (оказалось, мы оба обожаем того же самого польского фантаста), потом о музыке. Он прислал мне плейлист — не попсу, а какую-то удивительную смесь джаза, электроники и этники. «Это звучит как твои тексты», — написал он. И я почувствовала, как что-то ёкает внутри. Меня увидели. Не просто женщину, которая может приготовить пасту и смешно шутит, а именно меня — со всем моим внутренним, часто скрытым миром.
Первое свидание было в маленьком антикафе с полками до потолка, заваленными книгами. Он опоздал на десять минут, извинился, смущенно провел рукой по волосам. У него были теплые, немного усталые глаза и странная, притягательная неуклюжесть. Он не закидывал комплиментами, не пытался блеснуть. Он слушал. Внимательно, не перебивая, кивая. А потом задавал такой вопрос, который заставлял меня выворачивать мысль наизнанку. Я вышла оттуда пьяная — не от вина, его мы почти не пили, — а от этого ощущения: наконец-то. Наконец-то человек, с которым можно говорить. О чем угодно. Без дураков.
Сергей был свободным графиком дизайнером, на полтора года старше меня. Жил в съемной квартире-студии, но говорил об этом без тени стеснения: «Я не вижу смысла вкладываться в бетон, пока не найду то место и того человека, с которым захочу пустить корни». Это звучало… романтично. Мудро. Он много путешествовал автостопом в студенчестве, умел чинить всё что угодно, разбирался в вине и философии стоиков. Он казался мне самым аутентичным человеком из всех, кого я встречала. Не притворялся, не старался. Он просто был. И в его присутствии я тоже начинала чувствовать себя более… настоящей. Более смелой.
Он входил в мою жизнь не спеша, ненавязчиво. Не ломился в дверь, а как будто всегда стоял за ней, и я сама, радостно, открывала её всё шире. Он не критиковал мою жизнь. Он… сожалел о ней. Слегка. «Ты так много работаешь в этих четырех стенах, — говорил он, гладя моего кота. — Мир же огромен. Ты заслуживаешь большего, чем срок в уютной клетке». И моя уютная, выплаченная квартира вдруг начинала казаться мне клеткой. А его студия с чемоданом у двери — символом свободы.
Первые полгода были похожи на прекрасный, немного грустный фильм. Мы гуляли по ночному городу, валялись на диване, смотрели старые фильмы, и он держал меня за ноги, завернутые в плед. Он готовил для меня сложные ужины, называя меня на кухне «моя муза». Целовал макушку, когда я работала. Говорил, что мои серые глаза — как два озера в туманное утро, в которые он готов смотреть вечно.
А потом начались… не cracks, нет. Трещинки. Микроскопические сдвиги тектонических плит. Почти незаметные.
Сначала это была шутка. Мы смотрели комедию, где героиня забеременела. Он обнял меня и вздохнул: «Вот было бы у нас такое счастье, а? Маленькая наша копия. Ты бы была прекрасной матерью». Я засмеялась, смутилась. «Ох, не знаю, Серёж… Это такая ответственность. Я даже кактус иногда забываю полить». Он улыбнулся, поцеловал в висок: «Я бы помогал. Мы бы справились. Вмегда».
Потом был разговор с его мамой. Мы поехали к ней на дачу. Милая, усталая женщина. За столом она взглянула на меня печально: «Серёжа у меня поздний, я его в сорок одного родила. Тяжело, но оно того стоило. Главное в жизни — продолжение рода. А вы, деточка, не затягивайте». Сергей потрепал меня по плечу: «Мама, не дави на Лену. Всё будет в свое время». Но в его голосе не было того легкомыслия, что раньше. Была какая-то… серьезность.
Он начал чаще говорить о будущем. Не о путешествиях на Бали, как раньше, а о будущем с капиталом «Б». «Вот если бы у нас был ребенок, — говорил он, глядя на пустой угол моей гостиной, — здесь можно было бы поставить манеж. А школу выберем получше, не какую попало. Я хочу учить своего сына или дочь играть в шахматы». Это «хочу» звучало так уверенно, так по-хозяйски, будто решение уже принято, а я просто еще не в курсе.
А я… я слушала и чувствовала странную тяжесть в животе. Не страх даже. Оцепенение. Я представляла себя с ребенком на руках и видела не умиление, а панику. Бессонные ночи, крик, эта всепоглощающая ответственность. Потерю себя. Ту самую себя, которую я так долго собирала по кусочкам. Я думала о своих проектах, о тишине по утрам, о спонтанных поездках в кино. О свободе. И мне становилось стыдно. Потому что разве это не эгоизм? Все нормальные женщины хотят детей. А что со мной не так?
Я пыталась говорить с ним об этом. Робко, намеками. «Серёж, я не уверена, что вообще хочу детей. Мне кажется, я… не создана для этого».
Он не злился. Никогда. Он смотрел на меня с такой понимающей грустью, как на больного, но любимого ребенка. «Лен, это твои страхи говорят. Ты просто не представляешь, какое это чудо. Ты так многому можешь научить маленького человечка. И он тебя изменит, сделает лучше, мягче». Фраза «сделает лучше» резанула. То есть я сейчас — не достаточно хороша?
«А может, нам для начала просто пожить вместе?» — предложила я однажды, пытаясь сменить вектор. Он жил у меня уже через день, но формально — нет. Он поморщился. «Я не хочу просто «пожить». Я не мальчик. Мне сорок лет, Лена. Я хочу семью. Настоящую. Со смыслом. Дети — это и есть смысл. Это скрепляет союз навечно. Это высшая точка доверия и любви».
Слово «скрепляет» я услышала тогда впервые. Оно упало, как беззвучный камушек, и затерялось в траве. Но что-то щёлкнуло.
Наши ссоры (а они начались) никогда не были громкими. Это было холодное, вязкое противостояние. Он отдалялся. Переставал звонить. На мои осторожные сообщения отвечал односложно: «Занят. Подумай о том, о чем мы говорили». Я сидела одна в своей «клетке» и чувствовала, как меня разъедает вина. Вот он, такой умный, красивый, глубокий, хочет от жизни чего-то настоящего. А я, эгоистка, торчу в своем комфорте и боюсь дать ему самое простое, самое естественное — ребенка. Я ловила себя на мысли, что завидую каким-то абстрактным «нормальным» женщинам, которые с радостью бросаются в омут материнства. Что со мной не так?
Мне стало страшно его потерять. Этот страх был гуще, тяжелее, реальнее, чем абстрактный страх перед материнством. Одиночество после такого человека казалось приговором. Кто еще меня так увидит? Поймет? В моем возрасте шансы таят с каждым днем. Это он, между прочим, никогда не говорил напрямую, но это витало в воздухе. Как запах гари.
И я начала сдаваться. Не сразу. По миллиметру. «Ладно, — говорила я. — Может, и правда, я просто боюсь. Надо пробовать». Он моментально оттаивал, снова становился тем самым нежным, внимательным Сергеем. Дарил цветы, вел в ресторан, снова называл музой. Цикл повторялся: охлаждение — разговор о будущем и детях — моя паника — его отдаление — мои угрызения совести — моя уступка — примирение. Круг сужался, как петля.
А потом случился тот вечер. Самый обычный. Мы сварили равиоли, смотрели сериал. Было тепло, уютно. Кот мурлыкал на его коленях. И он, гладя кота, сказал так, будто продолжал давний, спокойный разговор:
«Знаешь, я тут думал. Пора уже. Нельзя откладывать жизнь на потом. Давай попробуем забеременеть. Следующий цикл — и начинаем».
Это было сказано тоном, каким говорят: «Давай завтра сходим за новым фильтром для воды». Без вопросов. Без «как ты думаешь?». Констатация.
У меня в горле встал ком. Холодный, огромный. «Серёж… Я… Я не могу так просто. Мне нужно время. Может, сначала съездим куда-нибудь, или…»
Он выключил телевизор. Тишина стала громкой. Он повернулся ко мне. Лицо его было не злым. Оно было… недоумевающим. И бесконечно усталым.
«Лена. Сколько можно? Мы обсуждали это миллион раз. Я устал ждать. Я отдаю тебе все: свое время, свои мысли, свою заботу. Я строю с тобой будущее. А что ты отдаешь мне? Свои сомнения? Свои страхи? Любовь — это не только брать. Это и давать. Ребенок — это самый главный дар, который женщина может подарить мужчине. Самый главный вклад в союз».
Я молчала. Во рту пересохло.
«Если ты не готова это дать… — он сделал паузу, посмотрел куда-то мимо меня, в стену. — Тогда это значит только одно. Значит, ты не любишь меня по-настоящему. По-настоящему любящая женщина хочет продолжить любимого мужчину. Хочет дать ему потомство. Иначе это просто… игра в чувства. Эгоизм».
Слова «не любишь по-настоящему» повисли в воздухе, как нож, замерший в самой высокой точке перед падением. Они не были сказаны на повышенных тонах. Они были тихими, спокойными, обдуманными. От них кровь действительно застыла. Не от крика, а от этой леденящей, безжалостной логики. Меня перечеркнули одним предложением. Всю мою любовь, заботу, готовность быть рядом, все наши разговоры до рассвета, все поддержки — все это оказалось фальшивкой. Потому что я боялась отдать ему свою матку, свое тело, свою последнюю независимость.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот человек с умными глазами, который видел во мне личность? Передо мной сидел незнакомец с очень простой, очень древней и очень страшной формулой в голове: нет ребенка = нет любви. И я была для него не Леной, а функцией. Инкубатором, который по какой-то досадной ошибке обладал собственной волей.
Я встала. Колени не дрожали, что удивительно. Они были ватными. «Мне нужно… подышать», — выдавила я.
«Куда ты? Давай обсудим, как взрослые люди», — сказал он, но в его голосе уже не было прежней теплоты. Было раздражение. Как будто я опять капризничаю, отвлекаю его от важных дел.
Я вышла на балкон. Был март. Пронизывающий ветер, голые ветки деревьев стучали по желобу. Я стояла и смотрела на огни города, вдыхала этот колкий воздух. И внутри меня что-то сломалось. Не громко, а с тихим, чистым звуком, как ломается перемороженная ветка. Страх исчез. Его вытеснила пустота. А потом, из самой глубины этой пустоты, начала подниматься ярость. Тихая, беззвучная, всесокрушающая. Не на него. На саму себя. За то, что позволила. За то, что почти поверила, что моя ценность измеряется плодовитостью. За эти месяцы самоедства, за украденный покой, за то, что поставила его желание быть отцом выше своего права быть собой.
Я вернулась в комнату. Он сидел на диване, листал телефон. Поднял на меня взгляд — ожидающий, уверенный в своей победе. Он уже, наверное, думал, как я сейчас расплачусь, извинюсь и соглашусь.
«Уходи», — сказала я. Голос был чужой, плоский.
Он усмехнулся: «Что?»
«Уходи. Сейчас. И никогда не возвращайся».
Он отложил телефон, встал. «Лена, не будь истеричкой. Давай поговорим спокойно».
«Разговор окончен. Ты все сказал. Я все поняла. Ты хочешь ребенка как скрепку для союза. Как гарантию. Как собственность. Я не вещь, Сергей. И мое тело — не полигон для твоих амбиций. Уходи».
Он пытался возражать, злиться, снова давить на жалость. Но я молчала. Просто стояла и смотрела на него тем ледяным взглядом, который только что родился на балконе. Это было страшнее любой истерики. Он собрал свои вещи — зубную щетку, зарядку, книгу, которую забыл. Делал это медленно, с театральным достоинством. На прощанье сказал: «Ты об этом пожалеешь. Очень скоро. И будешь сама меня искать».
Дверь закрылась. Я осталась одна в тишине. И тогда началось самое трудное. Потому что когда ад позади, кажется, что все кончено. Но нет. Тогда только начинается мучительный путь назад, к себе.
Первые дни — это была просто пустота. Я отменила все дедлайны, сказалась больной. Лежала на диване, смотрела в потолок. Ела только когда кот начинал жалобно мяукать, напоминая, что и его надо кормить. Плакала редко. В основном просто лежала. Ощущение было, будто меня вывернули наизнанку, прополоскали в ледяной воде и забыли вынуть. Все болело, но не тело — душа. Сомнения грызли меня: а вдруг он прав? Вдруг это я — ненормальная, черствая, неспособная на настоящую любовь? Вдруг я только что разрушила свое единственное счастье?
Я позвонила Маше, своей подруге с института. В три часа ночи. «У меня тихий ужас, — сказала я, не здороваясь. — Я либо сошла с ума, либо только что спаслась. Не знаю». Она примчалась через двадцать минут, с пижамой под курткой и термосом с чаем. Не задавала лишних вопросов. Просто обняла, и я наконец разрыдалась — с воем, с соплями, трясясь всем телом. Выплакала все, что копилось месяцами. А она гладила меня по спине и твердила: «Молодец. Молодец, что выгнала. Молодец».
Потом был этап злости. Бешеной, всепоглощающей. Я рыскала по его соцсетям (благо, он не удалил меня из друзей), выискивая хоть намек на страдание. Но он выложил пару философских цитат про «отпускать то, что не ценит твоего света» и фото с какой-то вечеринки, улыбающийся. Это бесило еще больше. Я писала ему длинные, гневные сообщения (не отправляла). Выкрикивала в пустоту всё, что не сказала тогда. Проклинала день нашей встречи.
А потом наступила апатия. Снова. Циклы гнева и опустошения сменяли друг друга. Я начала ходить к психологу. Стыдно признаться, но первое, что я спросила у нее: «Со мной что-то не так, раз я не хочу детей?» Она посмотрела на меня очень внимательно и сказала: «С вами все так, как должно быть. Ваше право хотеть или не хотеть — абсолютно. Вас ломали, Лена. Медленно и методично. Давайте разберемся, как собрать вас обратно».
Собирать пришлось по крупицам. Сначала мелочи. Заставить себя приготовить не пельмени, а нормальный ужин. Сходить на массаж, просто чтобы почувствовать, что у меня есть тело, и оно принадлежит мне, а не является потенциальным сосудом. Выбросить его старую зубную щетку, которую он «случайно» забыл, а я «случайно» оставила «на всякий случай». Выкинуть подаренную им книгу.
Я завела дневник. В него я писала не только про него, а про все. Что видела. Что чувствовала. «Сегодня пила кофе. Он был горьковатый, но с приятным послевкусием. Солнце легло на паркет полосой. Кот в этой полосе греется. Мне… спокойно. На полчаса». Писала, какой я была дурой. Писала, за что ненавижу его, а за что — себя. Постепенно ненависти становилось меньше. Появлялась усталость. А потом, очень осторожно, начало пробиваться что-то похожее на облегчение.
Прошло почти полгода, прежде чем я смогла снова нормально работать. Год — прежде чем я поехала в небольшой отпуск одна. И мне не было страшно. Было интересно. Я снова начала чувствовать вкус еды, радоваться хорошей погоде, смеяться над глупыми шутками в комедиях. Отражение в зеркале стало понемногу нравиться. Я снова стала своей.
А что же Сергей? Карма, как и просили, нашла его. Реалистично и без спешки.
Я узнала об этом спустя почти два года. От общей знакомой, которая случайно столкнулась со мной в кофейне. Поговорили о том о сем, и она, косиясь на меня, сказала:
«Ты слышала про Сергея-то?»
У меня ёкнуло внутри, но уже не от боли. От любопытства.
«Нет. Что с ним?»
«Ой, история. Он, оказывается, сразу после вас сошелся с одной девушкой. Моложе. Лет на десять. И втирал ей то же самое: семья, дети, скрепление. Она, видимо, была не такая стойкая, как ты. Забеременела почти сразу».
Я сделала глоток латте. Рука не дрогнула.
«Ну и?»
«А вот и «ну и». Как только тест показал две полоски, он… стал меняться. Говорил, что теперь она должна сидеть дома, готовиться к материнству, бросила работу (она дизайнером, кстати, тоже). Потом начал контролировать финансы — мол, я добытчик, я решаю, на что тратить. Потом — с кем общаться. Сценарчик узнаваемый?»
Я кивнула. Горло опять сжалось, но теперь от странного чувства — будто смотрю документалку про стихийное бедствие, которое едва не накрыло тебя.
«Ну, а дальше — лучше. Она родила. Девочку. А через месяц он собрал вещи и… ушел. Буквально. Оставил записку, что не готов к такой ответственности, что чувствует себя в ловушке, что должен «искать себя». И испарился. Алименты платит копеечные, с работы уволился, официально — безработный. Говорят, уехал в какой-то ашрам в Индию, ищет просветления. А она одна с грудным ребенком, с ипотекой, которую он на нее оформил, в полной… ну, ты поняла».
Я сидела и смотрела в свою чашку. Не было злорадства. Не было. Была какая-то глубокая, леденящая печаль. И облегчение. Такое тихое, такое всеобъемлющее, что я чуть не расплакалась прямо там, в кофейне. Он не хотел ребенка. Он хотел контроля. Рычаг. Инструмент для «скрепления», которым можно приковать к себе женщину. А когда инструмент сработал, и ответственность стала реальной, а не абстрактной мечтой, он сбежал. Его порок — эгоизм, прикрытый высокими словами о семье и смысле жизни, — привел его именно туда, куда и должен был привести: к полному одиночеству. Никакой Индия не спасет от этого.
Я поблагодарила подругу, расплатилась и вышла на улицу. Был май. Цвела сирень, стоял густой, пьянящий запах. Я шла по улице, и вдруг поняла, что мне его не жалко. И её не жалко даже — с какой-то жестокой ясностью я поняла, что она сама сделала свой выбор. Мне было жаль только ту девочку, которая пришла в этот мир как скрепка для чьего-то союза, который рассыпался в прах.
И в тот момент я окончательно отпустила его. Не со злобой, не с прощением даже. Просто стерла. Как стирают ненужный файл с компьютера. Он перестал быть болью, стал просто фактом моей биографии. Грустным, поучительным абзацем.
Сейчас мне сорок. У меня по-прежнему нет детей. И я до сих пор не знаю, хочу ли я их. Но теперь я точно знаю, что это решение будет только моим. Не из страха, не из долга, не чтобы «скрепить» что-то. А если захочу — то от большой, зрелой, щедрой любви к жизни. Или не захочу — и это тоже будет правильно.
Я пишу эти строки, сидя на своем балконе. Том самом. Тот мартовский ветер давно сменился мягким летним ветерком. Кот, тот самый, мурлычет на соседнем кресле, постаревший и еще более ленивый. А я пью чай и чувствую… целостность. Ту самую, которую он когда-то так хотел разрушить, чтобы построить на руинах что-то свое, удобное ему. Не вышло. Я уцелела. И моя жизнь, с ее тишиной, с ее творческими проектами, с ее правом на утренний кофе в одиночестве, — она моя. До последней пылинки на солнечном луче.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты? В какой момент, на твой взгляд, было самое слабое звено: когда я поверила в то, что моя ценность зависит от его одобрения, или когда начала бояться одиночества больше, чем потери себя?