Всё началось с трещины. Нет, не в стене, хотя они тоже были — паутинкой расходились от оконных проёмов в моей хрущёвке. Трещина была во мне. В тот самый момент, когда я, стоя посреди квартиры с отслоившимися обоями под цвет увядшего гороха, поняла: я не могу здесь жить. Мне было сорок три, позади — шестнадцать лет брака, тихого, как болото, и болезненный, липкий, как смола, развод. Квартира осталась мне, вернее, ипотека, которую теперь я тянула одна. И эти стены, пропитанные немой ссорой и пылью разочарования.
Знакомьтесь. Я — Катя. Работаю главным бухгалтером в небольшой транспортной компании. Цифры — мои друзья, они складываются в стройные колонки, их можно проверить, свести дебет с кредитом. Жизнь так не работает, я это уже усвоила. В свободное время пытаюсь заниматься йогой, но чаще просто засыпаю под сериал, который даже не смотрю. Мечта? Перестать вздрагивать от звонка в дверь. И сделать ремонт. Не дизайнерский, а просто человеческий. Чтобы пахло свежей краской, а не тоской.
С Артёмом мы столкнулись, в прямом смысле, в строительном гипермаркете. Я, с глазами оленя перед фарами, крутилась между стеллажами с красками, пытаясь понять, в чём разница между «бельгийской белизной» и «снежной вершиной». В руках — три тяжеленных банки, планшет с открытой вкладкой «Сочетание цветов в интерьере» и дикая растерянность.
— Если продолжать в том же духе, вы либо грыжу заработаете, либо потолок выкрасите в цвет «отчаяние салатовый», — раздался сзади спокойный, с лёгкой, приятной хрипотцой голос.
Обернулась. Он. Высокий, в рабочих джинсах и простой серой футболке, которая, впрочем, сидела на нём так, будто её выбирал личный стилист. Улыбка — не навязчивая, а чуть уставшая, понимающая. В глазах — смесь сочувствия и иронии. Не красавец, но в нём была какая-то внутренняя убедительность. Такая, как у мастеров своего дела: хирургов, пилотов, столяров.
— По лицу видно, — продолжал он, кивая на мою растерянную гримасу. — Первый ремонт? Самостоятельный?
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Почему-то стало стыдно, как школьнице, пойманной на списывании.
— Артём, — представился он, легко забирая у меня две банки из рук. — Строитель. Вернее, прораб. Но сегодня выходной, гуляю, вдохновляюсь новинками гипсокартона. Позвольте сделать диагноз?
Он, не дожидаясь разрешения, осмотрел мою тележку: криво положенный валик, дешёвую шпаклёвку, которую уже зареклась покупать каждая статья в интернете, и ужасные обои с ромашками, выбранные в порыве «а, да ладно, лишь бы было весело».
— Хм, — промычал он. — Классика. Боевой набор «Отчаяная домохозяйка». Слушайте, у меня есть час. Давайте я вас спасу. Хотя бы от этих обоев. Идите за мной.
И я пошла. Как загипнотизированная. Он водил меня по залу, объясняя простыми, не заумными словами про грунтовки, про разделение баз и финишей, про то, что «эта штука дороже, но её хватит на всю квартиру, а не на одну стену, так что в итоге вы сэкономите». Его пальцы, с засохшими каплями краски на костяшках, уверенно показывали на нужные полки. Он шутил. Спрашивал про планировку. Кивал, когда я сбивчиво объясняла про трещины.
— Трещины — это ерунда, — сказал он, и в его голосе была такая непоколебимая уверенность, что мне сразу стало легче. — Главное — правильный подход. И правильные руки.
В конце он вытащил из кармана смятый блокнот и карандаш.
— Давайте контакты. Я сейчас на объекте в вашем районе, как раз заканчиваю. Если что — позвоните, проконсультирую. За просто так, не волнуйтесь. Мне не жалко. Вижу, человек тонет.
Я дала номер. Рука чуть дрожала. В голове стучало: «Везуха. Профессионал. Добрый самаритянин».
Он позвонил через два дня. Вежливо поинтересовался, как продвигается «битва с фронтом работ». Я, уже успевшая заказать и принять всё по его списку, сбивчиво сказала, что пока ничего не продвигается, боюсь начинать.
— Понимаю, — сказал он. — Первый блин. Слушайте, я завтра буду в соседнем доме. Заскочу на полчасика, гляну, с чего лучше начать. Ок?
«Ок», — прошептала я.
На следующий день он пришёл не на полчаса. Он провёл у меня три. Ходил по квартире, щупал стены, стучал по батареям, задумчиво смотрел в окно. Потом сел на коробку с плиткой, которую я ещё не решилась распаковать, и сказал:
— Катя, объективно — всё плохо. Но поправимо. Нужна система. План. Я могу тебе его набросать. Поэтапно. А ты будешь выполнять. Я буду заезжать, контролировать.
— Я… я не смогу так вас грузить, — пробормотала я. — Вы же работаете…
— А я и предлагаю работу, — улыбнулся он. — Не официально. В качестве друга-консультанта. Ты покупаешь материалы, делаешь, что говорится, своими руками. Я направляю. За символическую плату, когда всё закончим. Ну, сколько сочтёшь нужным. Мне интересно. Проект сложный, нестандартный. Бросать такого человека, как ты, на произвол судьбы — преступление.
В его глазах горел азарт. Искренний, как мне тогда показалось. Я чувствовала себя найденным в пустыне кладом. Мной заинтересовались. Мной, сорокатрехлетней, с ипотекой и пыльными обоями.
— Да, — сказала я. — Конечно. Буду очень благодарна.
Так началось наше сотрудничество. Первые недели были… волшебными. Артём приезжал раз в два-три дня, всегда с какой-то мелочью: то привозил профессиональный шпатель, который «тебе в руки, этот кривой выбрось», то пачку дорогого кофе «для бригады, то есть для тебя». Он сидел на полу, разложив перед собой мои эскизы, и рисовал схемы. Его объяснения были бальзамом на мою душу перфекциониста. Всё становилось ясно. По полочкам.
— Ты молодец, — говорил он, когда я, вся в поту и пыли, сдирала старые обои в первой комнате. — Сильная. Многие бы сдались. А ты — боец.
Эти слова грели сильнее любого обогревателя. Я летала. Я вставала в шесть утра, чтобы до работы загрунтовать стену. Вечером, вместо сериала, шкурила шпаклёвку. Я присылала ему фото прогресса. Он отвечал: «Красава! Но тут, смотри, неровно. Нужно подшлифовать под углом. Не переживай, завтра покажу».
И показывал. Приезжал, брал инструмент из моих рук, и его движения были такими точными, такими уверенными. Я смотрела на его спину, согнутую над работой, и чувствовала странное спокойствие. Я не одна. Со мной профессионал. Друг.
Первая трещинка появилась через месяц. Я почти закончила шпаклевать потолок в зале. Это был адский труд. Шея затекла, руки отваливались. Но я была горда. Невероятно горда. Я позвонила ему, полная ожидания похвалы.
— Артём, я почти закончила! Приезжай, посмотришь?
Он приехал вечером. Вошёл, сбросил куртку, подошёл к центру комнаты, задрал голову. Долго молчал. Потом вздохнул. Глубоко, сожалеюще.
— Катя… Милая… Ну что же ты?
Сердце упало куда-то в сапоги.
— Что? Не так?
— Волны, — сказал он коротко. — Видишь, под этим углом света? Всё в волнах. Ты неправильно накладывала второй слой, сохло неравномерно. Это, знаешь, как… как плохо нанесённый макияж. Видно же.
Мне стало жарко от стыда.
— Я… я старалась…
— Знаю, знаю, что старалась, — он подошёл, положил руку мне на плечо. Сочувствующе. — Но ремонт — это не про «старалась», а про результат. Теперь это всё надо счищать.
— СЧИЩАТЬ? Весь потолок? — у меня перехватило дыхание.
— Ну, или оставить. Если хочешь, чтобы у тебя каждый день болела голова от вида этих разводов. Ты же перфекционист, я тебя уже раскусил. Ты сама потом не сможешь. Лучше переделать. Я помогу. В субботу приеду, вместе быстренько снимем этот брак.
В субботу он не приехал. Названивал, извинялся, срочный вызов на объект у заказчика-хама. Потолок висел надо мной дамокловым мечом. Я провела выходные, тупо глядя на эти «волны», которые теперь видела и с закрытыми глазами.
Переделывала я его сама. На следующей неделе. Потом он приехал, посмотрел, кивнул: «Да, лучше. Молодец. Видишь, когда слушаешь советы, всё получается?»
Что-то внутри ёкнуло неприятно. Но я тут же задавила это чувство. Он же прав! Он профессионал. Ему виднее. Он хочет, чтобы у меня было идеально. Это же забота.
Дальше — больше. Каждое мое действие начинало сопровождаться его коррекцией.
Я выбрала краску для кухни — тёплый персиковый. «Выглядит дешёвкой, — сказал Артём. — И будет казаться грязным. Бери холодный серый, это тренд».
Я купила смеситель, который мне нравился. «Игрушка, — фыркнул он. — Через полгода потечёт. Вот этот, в три раза дороже, — на века. Экономить на сантехнике нельзя».
Я начинала спорить, робко: «Но мне же здесь жить…»
Он смотрел на меня с мягким, снисходительным сожалением, как на ребёнка, который хочет сунуть пальцы в розетку.
— Катя, я же тебе добра желаю. Я в этом собаку съел. Ты думаешь, мне легко говорить тебе неприятные вещи? Но я не могу смотреть, как ты принимаешь ошибочные решения. Потом жалеть будешь.
И я сдавалась. Потому что он был убедителен. Потому что где-то в глубине я и сама боялась ошибиться. Потому что его одобрение стало для меня наркотиком. Когда он кивал и говорил «хорошо», мир становился ярче. Когда хмурился и говорил «не… не то», всё рушилось.
Ремонт полз, как улитка. Я уставала смертельно. Работа, потом магазины, потом вечера с валиком в руках. Артём появлялся всё реже. Теперь его визиты сводились к ревизии.
Заходил, ходил по квартире, водил пальцем по плинтусам.
— Плитку положила криво, видишь, этот зазор? Клея много положила, вылезло. Нужно снимать три плитки и перекладывать.
— Ламинат стучит тут. Недосмотрела подложку. Придётся разбирать угол.
— Розетки криво установлены. На два миллиметра, но глаз режет.
Каждый его приезд заканчивался для меня списком «косяков», которые нужно исправить. И чувством полнейшей никчёмности. Я перестала видеть то, что получилось. Видела только щели, неровности и свои промахи.
— Ты слишком эмоционально всё воспринимаешь, — говорил он, когда у меня наворачивались слезы от усталости и бессилия. — Ремонт — это стресс. Но мы же взрослые люди. Нужно делать качественно.
«Мы». Это «мы» звучало всё более насмешливо. Он ничего не делал своими руками. Ни-че-го. Только советовал, критиковал и ставил новые задачи. Однажды я осторожно спросила:
— Артём, помнишь, ты говорил про помощь в самом начале… Может, вот эту перекладку плитки мы сделаем вместе? А то я боюсь опять накосячить.
Он замер, его лицо стало странно-холодным.
— Катя, я тебе что, раб? Я тебе консультант. Я тебе мозги направляю, что и как делать. Мои руки стоят совсем других денег. Ты же сама хотела сэкономить и всё сделать сама. Что, передумала? Наняла бы бригаду тогда.
Меня как обухом по голове. Я отступила, бормоча извинения. Он смягчился, снова положил руку на плечо (я уже вздрагивала от этого жеста).
— Ничего, справишься. Я тебя научу. Ты же умница.
Я плакала потом в ванной, включив воду, чтобы не было слышно. Что со мной не так? Почему я благодарна человеку, который доводит меня до истерики? Почему мне так важно его одобрение? Я списывала всё на стресс, на свою неуверенность после развода, на перфекционизм. «Он просто строгий мастер, а я — нерадивая ученица. Так и учатся».
Кульминация наступила в ноябре. В квартире уже было тепло, работали новые батареи, которые я выбирала по его указке, самые дорогие. Оставалась одна комната — маленькая, бывшая детская. Я уже истратила все силы, все сбережения, которые откладывала на ремонт, ушли на «правильные» материалы. Я морально была на дне.
Артём приехал без звонка. Вошёл, оглядел почти готовую квартиру. Лицо было неодобрительным.
— Ну что, поздравляю, близко к финишу, — сказал он без радости. Потом прошёл на кухню, ткнул пальцем в стык между столешницей и фартуком. — Герметик положен криво. Видишь? Сохнуть уже начал, но если срочно снять и переделать…
И тут во мне что-то порвалось. Тихо, беззвучно, как лопнувшая струна.
— Артём, — сказала я. Голос, к моему удивлению, звучал ровно и тихо. — Я не буду его переделывать.
Он обернулся, брови поползли вверх.
— Что?
— Я сказала, не буду. Меня всё устраивает.
Он помолчал, изучая меня. Потом усмехнулся.
— Устраивает? Катя, да тут брак на браке. Я молчал, пока ты училась, но теперь-то… Ладно ламинат, ладно волны на потолке в спальне (да-да, я их вижу). Но это — лицо кухни. Ты что, слепая?
Внутри всё сжалось в ледяной ком. Но я стояла.
— Я не слепая. Я — уставшая. И это — мой ремонт. Моя квартира. Мой герметик.
Его лицо изменилось. Исчезла снисходительность, исчезла та маска «доброго наставника». Осталось что-то холодное, циничное и до ужаса знакомое. Таким же взглядом смотрел на меня бывший муж, когда объяснял, что я неправа в своём желании сменить работу.
— Твоя квартира? — медленно проговорил Артём. — Интересно. А чьими мозгами тут всё сделано? Чьи схемы? Чьи решения? Кто тебя водил за ручку все эти месяцы, как дебилку, которая и гвоздь вбить не может? Ты думаешь, это всё твоя заслуга?
Он сделал шаг ко мне.
— Ты хочешь красиво? Получай. Давай начистоту. Ты мне должна.
У меня перехватило дыхание.
— Должна? Что?
— Десять процентов. От стоимости этого ремонта. Моя стандартная ставка за авторский надзор и проектирование. Я, конечно, делал скидку, потому что… пожалел тебя. Но раз ты такая самостоятельная и всё тебя устраивает — давай, плати по полной.
В ушах зазвенело. Комната поплыла.
— Какие… десять процентов? Ты же сказал… «символическая плата», «сколько сочтёшь нужным»…
— И ты сочтёшь нужным десять процентов, — перебил он. Голос стал металлическим, деловым. — Если считать по минимальным рыночным расценкам на материалы и работы, которые я для тебя подбирал и которыми руководил, у тебя набралось на полтора миллиона. Полтора, Катя! Сто пятьдесят тысяч — мои. Честно заработанные. Ты же не думала, что я буду тратить своё время, свои знания на какую-то… — он окинул меня презрительным взглядом, — … на одинокую женщину с ипотекой просто из альтруизма?
Каждое слово било, как хлыст. Но самое страшное было не в них. Самое страшное было в его глазах. Полное отсутствие того человека, в которого я поверила. Там был только расчёт. Холодный, спокойный, жестокий.
— У меня нет таких денег, — прошептала я.
— Это твои проблемы, — пожал он плечами, доставая телефон. — Я составлю акт выполненных консультационных услуг, пришлю тебе. Можешь платить частями. Но учти — с процентами за просрочку. Я не благотворительность.
Он повернулся и пошёл к выходу. У порога обернулся в последний раз.
— И да… этот герметик. Он не только кривой. Он дешёвый, невлагостойкий. Через полгода почернеет от пара. Переделывать всё равно придётся. Но теперь уже за свой счёт и своими кривыми ручками. Поздравляю с ремонтом, Катя.
Дверь закрылась.
Я простояла посреди своей почти готовой, «идеальной» по его меркам квартиры, и не чувствовала ничего. Ни злости, ни обиды, ни даже боли. Пустота. Полная, оглушающая пустота. Потом медленно сползла на пол, на холодный, идеально уложенный ламинат, прижалась лбом к перфектно зашпаклёванной стене и завыла. Тихо, по-волчьи. От стыда. От унижения. От понимания, как жестоко и глупо я обманывалась.
Дальше были не героические свершения, а медленное, мучительное отвыкание. Отвыкание от необходимости чьего-то одобрения. Отвыкание от мысли, что я — ни на что не способный инвалид в бытовых вопросах. Отвыкание от его голоса в голове, который теперь звучал и без него: «криво», «не так», «брак».
Я не стала переделывать герметик. Я оставила его. Каждый день смотрела на него, как на шрам. Напоминание.
Платить я ему не стала. Он присылал в мессенджер какой-то смехотворный «акт» с печатью левой конторы. Я написала одно: «Обращайтесь в суд». Больше он не писал. Видимо, понял, что с бухгалтера в ипотеке особо не возьмёшь, а шуметь ему, «профессионалу», было не с руки.
Я доправляла последнюю комнату сама. Медленно, со скрипом. Купила обои, которые мне нравились, а не «трендовые». Повесила кривовато, но сама. И они радовали меня своим цветом — тёплым, как спелый абрикос.
Потом была зима апатии. Я приходила с работы, ложилась на диван и смотрела в потолок. Иногда звонила подруге Лене в три часа ночи и молчала в трубку, а она, сонная, говорила: «Всё, держись, я еду». Мы пили чай, и я не плакала, просто повторяла: «Как же я могла быть такой дурой?»
Лена не утешала пустыми словами. Она говорила: «Да, была дурой. Но теперь — нет. Теперь ты просто Катя, которая сделала ремонт. Хреновый, кривой, но СВОЙ».
Постепенно «хреновый и кривой» начал становиться моим домом. Я зажигала ароматические свечи, чтобы перебить запах «строительства». Купила плющ и поставила его на то самое место, где лежал кривой герметик. Листва закрыла всё.
Я снова пошла на йогу. Нашла новые рецепты и стала печь по выходным. Запах корицы и яблок победил запах грунтовки.
Прошло почти два года. Я уже почти не думала об Артёме. Иногда, проходя мимо строительного магазина, ловила лёгкую тошноту, но она быстро проходила. Я научилась менять прокладки в кранах, собирать мебель и даже выводить простые пятна с нового дивана. Моя уверенность росла медленно, как тот плющ на кухне.
А потом я узнала.
Совершенно случайно. Встретила в супермаркете знакомую, которую видела пару раз у общих друзей, ещё когда Артём водил меня «в свет» своих стройных тусовок. Татьяна, кажется. Мы стояли в очереди на кассу, узнали друг друга, улыбнулись.
— О, Катя! Как ты? Как квартира?
— Всё хорошо, спасибо, — улыбнулась я искренне.
— Молодец, — Татьяна понизила голос. — Слушай, ты же с тем… Артёмом общалась. Строитель.
Во мне всё похолодело, но я кивнула.
— Так вот, представляешь, — её глаза загорелись тем неподдельным интересом, с которым люди делятся сочным грехом. — Его поймали. Наконец-то.
— Поймали?
— Да! На том самом, на чём он всех и обманывал. На «авторском надзоре» и «консультациях». Нашел себе новую жертву, как ты, одинокую женщину, побольше денег. Там ремонт в таунхаусе. Он её так же разводил, материалы заставлял покупать втридорога, а потом, когда всё было почти готово, выставил счёт на какие-то космические проценты. Но эта, в отличие от… многих, оказалась не лохушкой. Муж у неё адвокат оказался. Они его так красиво подловили… Записали разговоры, собрали все его «советы» и сметы. Подали в суд за мошенничество и вымогательство. И ещё в ту строительную контору, где он числился, наводку дали. Оказалось, он с материалами там годами делал тёмные схемы, накладные левые составлял. Его, конечно, уволили сразу. И по индустрии чёрный флаг. Теперь никто с ним работать не будет. И деньги он те должен вернуть, этой женщине, да ещё и компенсацию. Говорят, он в долгах как в шелках, машину уже продал…
Она говорила ещё что-то, но я уже не слышала. Стояла с пачкой гречки в руках и чувствовала… Ничего. Ни злорадства. Ни торжества. Просто тихое, бездонное облегчение. Как будто поставили последнюю точку в длинном, мучительном предложении. Гештальт закрылся. Не потому, что ему стало плохо. А потому что справедливость — она не абстрактная. Она конкретная. Она случается. Иногда по воле адвокатского мужа, иногда просто по воле обстоятельств, которые складываются против тех, кто слишком уверен в своей безнаказанности.
— Спасибо, что сказала, — тихо произнесла я, когда Татьяна закончила.
— Да не за что, — махнула она рукой. — Я просто подумала… тебе будет приятно знать. Что он получил по заслугам.
Вечером я сидела у себя на кухне. Смотрела на плющ, который уже почти полностью скрыл шов со столешницей. Пила чай. И впервые за долгое время я смотрела не на «косяки», а на то, что меня окружало. На уютный свет бра, на свою кружку с котятами, на книгу, брошенную на диване. Это был мой дом. С кривым герметиком, с парой криво положенных плиток, с ламинатом, который чуть поскрипывал в углу. Он был неидеальным. Но он был моим. И сделанным моими руками. И в этом была моя победа. Не над Артёмом. Над той запуганной, неуверенной женщиной, которая когда-то поверила, что сама она — ничто, и ей нужен чужой ум, чужие глаза, чьи-то одобряющие кивки.
Он получил своё. Я получила своё. Мы были квиты.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: в какой именно момент мне нужно было остановиться и сказать «стоп»? В тот день в магазине? Или когда он впервые заставил меня переделывать потолок? Или когда я почувствовала, что его похвала стала важнее моего собственного комфорта?