Дождь заливал грязные лужи во дворе, где ржавела детская горка, и монотонным шумом заглушал ссору, которая назревала в тесной кухне. Алина, прижав к груди спящую двухлетнюю Соню, пыталась пройти в комнату, но путь ей преграждала фигура мужа. Игорь стоял, расставив ноги, уперев руки в косяк, и смотрел на нее стеклянными, мутными от дешевого портвейна глазами.
— Куда собралась? — сиплым голосом ревел он. — Я тебя спрашиваю, куда?
— Ребенка уложить. Отойди, Игорь.
— Ребенка… — он фыркнул, и запах перегара тяжелой волной накатил на Алину. — Все у тебя ребенок. А про мужа забыла? Я пришел, а дома ни хлеба, ни нормальной закуски. Что, опять все деньги потратила?
Алина стиснула зубы, чувствуя, как в висках начинает стучать. Соня, почувствовав напряжение, кряхтела во сне, уткнувшись личиком в мамину шею.
— Какие деньги, Игорь? Ты мне вчера триста рублей дал, на неделю. Молоко, памперсы, хлеб, гречка. Ты думаешь, этого надолго хватит? А за квартиру чем платить?
— Не гони пургу! — он резко опустил руку, ударив ладонью по косяку. Соня вздрогнула и заплакала тонким, испуганным плачем. — Триста, пятьсот… Всегда тебе мало! Я вкалываю, а ты меня деньгами попрекаешь?
«Вкалываю». Это слово всегда вызывало у Алины горькую, истерическую усмешку. Игорь устроился грузчиком на склад неделю назад. Проработал три дня, получил аванс, и пропал на четвертый. Вернулся под утро, с пустыми карманами и в компании двух таких же помятых собутыльников, Сереги и Жеки. Они просидели до обеда, осушили бутылку водки, громко, матерно рассуждали о том, как их кинули на прошлой «работе», и как они вот-вот заработают большие бабки. Потом собутыльники, пообещав вернуться вечером. Игорь уснул на полу в прихожей.
— Уложу Соню и выйду, — сквозь стиснутые зубы прошептала Алина, стараясь не кричать, чтобы не пугать дочь еще больше.
— Стой тут! — его голос сорвался на крик. Соня заревела. — Ты должна меня первым делом покормить! И денег давай. Я Сереге должен, ему срочно надо.
— У меня нет денег, Игорь. Последние на смесь ушли.
— Врешь! Мать твоя, старая карга, тебе всегда передает. Я знаю! Ты с ней тайком от меня снюхиваешься!
Сердце Алины упало и замерло. Она действительно раз в неделю, украдкой, когда Игоря не было, звонила матери. Говорила, что все хорошо, что Игорь вот-вот найдет постоянную работу, что он замечательный отец. А мама, в ответ, вздыхала в трубку и присылала немного денег — «на Сонечку». Алина обналичивала и копила эти крохи, как драгоценность. Это был ее НЗ, ее призрачная надежда на то, что однажды она сможет купить дочери нормальные сапожки.
— При чем тут мама? — слабо попыталась она отрицать.
— А при том! — Игорь шагнул к ней, и Алина инстинктивно попятилась, прикрывая собой дочь. Он не бил ее никогда. Мог кричать, мог крушить мебель, мог игнорировать ее неделями, но руку не поднимал. В этом был его странный, перекрученный кодекс чести, оставшийся с тех времен, когда он «сидел». Но страх от его приближения был физическим. — Отдавай, что спрятала. Что мамаша тебе переводит.
— Это на ребенка, Игорь… — ее голос предательски задрожал, и это ее бесило. Она ненавидела свою дрожь, свою слабость.
— Я сказал, отдавай! Или я сам поищу?
Он грубо оттолкнул ее плечом, прошел в комнату и начал рыться в комоде, швыряя на пол белье, старые фотографии, детские распашонки. Алина, с плачущей Соней на руках, стояла в дверях и смотрела. Она видела его спину, широкую, когда-то такую надежную, и думала о том, как все начиналось.
***
Тогда ей было девятнадцать. Она работала продавцом в цветочном ларьке рядом с рынком. Он приходил купить гвоздики мамке на восьмое марта. Высокий, замкнутый, с пронзительными серыми глазами. Он не знал, какой букет выбрать, и она, смеясь, ему подсказала. Он взял не гвоздики, а розы. Сказал: «Вам, наверное, такие больше нравятся». Это было трогательно. Потом он стал приходить просто так. Спросить, как дела, молча постоять рядом, пока она составляла букеты.
Алина узнала, что Игорь недавно освободился. Что «залетел» по дурости, за драку в баре, защищая приятеля. Отсидел два года. Что теперь пытается встать на ноги, но везде смотрят как на прокаженного.
Алина не испугалась. Наоборот, в ее душе расцвел героический, жертвенный порыв. Игорь такой несчастный, непонятый, а она его спасет своей любовью. Она будет той тихой гаванью, куда он приплывет после всех бурь. Она наперекор всем — подругам, которые крутили пальцем у виска, матери, которая плакала по ночам — ждала его. Ждала, когда он найдет хоть какую-то работу. Ждала, когда он сделает предложение. Ждала, глотая слезы, когда он уходил в свои «депресняки», неделями лежа на диване и уставившись в потолок.
А потом Алина забеременела. Игорь, узнав, не обрадовался. Он вышел на балкон и выкурил полпачки сигарет. Когда вернулся, сказал только: «Рожать будем. Надо расписаться».
Свадьбы не было. Расписались в загсе, вдвоем. Из гостей был только его бывший сокамерник, угрюмый тип по кличке Скелет, который после церемонии утащил Игоря обмыть конец свободы. Алина сидела одна в их новой, снятой вскладчину с мамой, однушке и смотрела на обручальное кольцо — тоненькое, купленное в кредит.
Первые месяцы после рождения Сони были... светлыми. Игорь работал на «шабашках», приносил деньги, мог часами заниматься с дочерью, качать ее на руках, целовать ее пухлые пятки. Он строил планы: вот накопим на машину, вот переедем в двушку, вот Соня пойдет в садик, а Алина выучится на флориста. В эти моменты она видела того самого парня в которого влюбилась, немного потерянного, но доброго, с нежностью в глазах. Она свято верила, что это и есть настоящий Игорь. Тот, который останется с ними навсегда, как только они преодолеют временные трудности.
А потом появились они. Серега и Жека. Старые знакомцы, как сказал Игорь. Оба разведенные, оба временно не работающие, с циничным блеском в глазах и вечной готовностью бухнуть. Они стали приходить все чаще. Сначала с пивом, потом с чем покрепче. Их разговоры — грубые, наполненные презрением ко всему «обывательскому», к «рабской доле», к женщинам, которые «сидят на шее» — сначала раздражали Алину, потом стали пугать.
Игорь менялся на глазах. В их компании он становился громче, жестче, циничнее. Он снова начинал говорить о том, что человек с прошлым никому не нужен, что все вокруг — лицемеры, что только друганы могут понять его.
— Ты с ними спиваешься, — как-то вырвалось у Алины после того, как «друзья» ушли, оставив после себя гору окурков и пустые бутылки. — Они же тебя в пропасть тянут!
— А ты что, лучше? — огрызнулся Игорь. — Ты и твоя мамаша, которая считает меня отбросом? Они меня понимают. А ты… Ты просто боишься, что я вспомню, кто я такой на самом деле. Что мне не нужно это твое семейное болото!
Это было ударом ниже пояса. Она, которая отреклась от всего мира ради него, которая верила в него, услышала, что ее любовь, их семья, это болото.
Ссоры участились. Деньги, которых и так не хватало, стали исчезать катастрофически быстро. Игорь взял первый кредит, вместе с Серегой. Потом второй, чтобы закрыть первый. Потом еще один. Коллекторы начали названивать на домашний телефон. Алина, краснея от стыда, отвечала, что Игоря нет дома. А он в это время лежал на диване и смотрел телевизор, делая вид, что не слышит.
Игорь запретил маме Алины приходить к ним, запретил жене даже общаться с матерью и подругами. Поставил ультиматум: «Или я, или они. Выбирай». Она выбрала его. Всегда выбирала его. И каждый раз, кладя трубку после тайного, вымученного разговора с матерью, она чувствовала, как внутри что-то отмирает.
***
— Нашел! — торжествующий крик Игоря выдернул ее из воспоминаний. Он стоял посреди комнаты, держа в руке ее старую сумку. В ладони были зажаты смятые пятисотрублевки. Не больше трех тысяч. Все, что у нее было.
— Я же говорил! Вот же ты гадина! Деньги прячешь от мужа?
— Игорь, это Соне на сапоги! — выкрикнула она, отчаянным движением положив дочь в кроватку и кинувшись к нему. — Отдай! Это не твои!
— Что? — он медленно повернулся к ней, и в его глазах вспыхнула опасная искра. — Не мои? А чьи? Ты у меня живешь, жрешь мой хлеб, а деньги не мои? Я тебя содержал, когда ты с пузом ходила!
— Содержал? — ее прорвало. Годами копившаяся боль, усталость, унижение вырвались наружу потоком ядовитой лавы. — Ты?! Ты недели нигде не продержался! Я мыла полы в подъездах, пока ты с своими ублюдками пиво в парке распивал! Мама помогала, а не ты! Ты пустое место! Тюрьма тебя испортила.
Наступила мертвая тишина. Словно сама квартира затаила дыхание. Даже Соня перестала плакать, уставившись в потолок широко раскрытыми глазками. Игорь побледнел, его рука с деньгами медленно опустилась.
— Что ты сказала? — его голос был почти шепотом, от которого стало еще страшнее.
— Правду, — выдохнула Алина. Она больше не боялась. В этот момент она не боялась ничего. — Ты — тряпка. Ты боишься, что Серега и Жека назовут тебя «подкаблучником», если ты купишь дочери йогурт вместо бутылки. Ты боишься, что мир тебя не примет, вот и прячешься за их спины и за эту свою крутость, которой нет. Ты запретил мне звонить маме и просить помочь, потому что для тебя это унижение. Что с тобой стало, Игорь? Где тот человек, за которого я замуж выходила?
— Он сдох, — хрипло сказал Игорь. — Его здесь, в этой помойке, и похоронили. Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как твоя мать смотрела? Как все они… с жалостью. Я ненавижу эту жалость! А мужики… они не жалеют. Они такие же.
— Они такие же неудачники, как и ты! — крикнула Алина. — И они тащат тебя на дно, чтобы тебе еще хуже стало, чем им! Чтобы оправдать свою никчемность! И ты деградируешь! Ради чего? Ради того, чтобы они похлопали тебя по плечу и сказали, что ты нормальный пацан?
— Да ради этого! — вдруг взревел он, и в его глазах блеснули слезы бессильной ярости. — Потому что я «нормальный пацан» для них! А для вас я что? Бывший зек? Неудачник? Алкаш? Так вот, буду алкашом! Буду тем, кого вы все во мне видите!
Он швырнул деньги на пол, развернулся и, снося все на своем пути, вышел из комнаты. Хлопнула входная дверь.
Алина медленно, как автомат, опустилась на колени и начала собирать разлетевшиеся купюры. В ушах стоял оглушительный звон.
Она доползла до кроватки. Соня смотрела на нее большими, синими, как у отца, глазами. И вдруг улыбнулась, показав два мелких зубка, потянула к маме ручки. В этот момент в Алине что-то сломалось.
Она поняла, что так дальше жить нельзя. Соня не должна расти в подобной обстановке.
Алина взяла дочку на руки, прижала к себе так сильно, что та захныкала. Подошла к окну. Во дворе, под дождем, она увидела фигуру мужа. Он шел, не разбирая дороги, прямо по лужам, к остановке. Он не оглядывался.
Алина отошла от окна, взяла свой старый, с разбитым экраном телефон. Долго смотрела на черный прямоугольник. Потом набрала номер. Тот, что знала наизусть.
— Алло? — в трубке прозвучал встревоженный голос матери. Он всегда ткаим был, с тех пор, как Алина вышла за Игоря.
Алина прижала телефон к уху, глядя в стену, на которую муж когда-то, в короткий светлый период, приклеил смешных бумажных бабочек.
— Мама, — сказала она, и ее голос, к ее собственному удивлению, звучал твердо. — Мама, я сейчас приеду с Соней. Все плохо, все очень плохо.
В трубке послышался резкий вдох, а потом тихий ответ:
— Собирайся. Я выхожу тебя встречать. Вызови такси. Всё, дочка, всё, мы справимся.
Не «я же говорила», не «ну наконец-то», не упреков. Просто «мы справимся». Алина положила трубку. Действовала быстро, на автомате. Сложила в большую спортивную сумку документы, пару смен детской одежды, смесь, свои вещи. Надела на Соню куртку, оделась сама. Оглядела квартиру последним взглядом — пустые бутылки под столом, следы его присутствия, тень безысходности.
Она вышла, не заперев дверь. Ей было все равно. Спустилась по лестнице, прижимая к себе дочку. Вызвала такси.
Страх быть разведенкой испарился, как дым. Он казался теперь смешным, надуманным. Настоящий страх был в другом — в том, чтобы однажды Соня посмотрела на нее такими же обиженными на весь мир глазами, как смотрел Игорь.
Такси приехало быстро. Алина села на заднее сиденье, устроила Соню рядом с собой на подушке.
— Куда едем? — спросил водитель безразличным голосом.
Алина назвала адрес матери. Район был на другом конце города. Они поехали мимо знакомых магазинчиков, мимо парка, где они когда-то гуляли втроем, мимо всего, что было ее жизнью последних лет.
Она не оглядывалась. Смотрела вперед и гладила Соню по волосам. Впереди была неизвестность, стыд, тяжелый разговор с матерью, возможно, борьба за развод, за алименты. Гора проблем выше той, что осталась позади.
Но впервые за долгое время она дышала полной грудью.