Открытием стал фильм "Морозко" 1924 года. Немой, с титрами. А там, где невозможны слова, актёры возьмут экспрессией. Прекрасны и пронзительные взгляды, и глаз вращение, простёртые в отчаянии руки и горестные броски всем телом. Конвейер подсолнечной шелухи, летящий изо рта старухиной дочки...
Без сомнения, Александр Артурович Роу хорошо знал и очень имел в виду эту картину, когда ровно через сорок лет создавал свой бессмертный шедевр. Имя прилежной и работящей стариковой дочери - Марфушка, совсем ей не подходящее, безоговорочно отдал сводной сестре-квашне. И тут же заиграла история новыми красками. И вообще - красками! Каким-то особым тёплым светом, по которому сразу опознаются цветные ленты шестидесятых. Для маленького ужаса Роу водрузил на голову Иванушки, когда он ещё дурак, а не царевич, медвежью голову. Для пущего колорита добавил бабу Ягу с избушкой. Белобородого Морозку сделал величаво добрым, но и справедливым всеобщим дедушкой, которому тоже птичку жалко, да что поделаешь? Это всё посох! А закончится пусть всё непременно очень хорошо, нас же дети смотрят. Даже с Марфушкой под ёлкой, которая с аппетитом хрустит сырой луковицей, запивая молоком из расписной бутылки, ничегошеньки конфузного не случится. Подумаешь, прокатилась на поросячьей тройке, от этого никто ещё не умирал. Поделом ей!
Поколения и поколения детей воспитал Александр Артурович. Веселил, учил, побеждал зло добром. Но в тот, старый и немой вариант, заглядываем с любопытством, как в тысячу лет назад. Нет, дальше. В те времена, когда сказки рождались и были самой жизнью. Как будто не кино, а всё так и было. От того, что так правдивы декорации. Не было нужды сто лет назад создавать в мастерских киностудии крестьянскую бутафорию - сани, тулупы, чугунки, прялку и ухват. Всё своё, натуральное, домашнее. А когда старикова дочь идёт к проруби полоскать бельё, она колотит по нему подлинной колотушкой. И даже через сто лет видно, как до ломоты, по правде закоченели у неё руки. Ведь зима вокруг стоит настоящая, с теми ещё морозами. Ещё не научились художественно раскладывать по плечам искусственный снег, который не тает в помещении. А коня в дровни свободно запряжёт любой человек из массовки, да хоть бы и мальчик лет тринадцати в высокой войлочной шапке и подпоясанном полушубке.
Это была сказка без добавок, как есть. Старикова дочь вернулась из леса в короне и с полным сундуком приданого. А старухину, за наглость и жадность, Морозко заморозил до смерти. Без возможности оживления. Прямо так и привёз её окоченелую старик в деревню, прямо с белым лицом. А что делать? Из песни слова не выкинешь. Как было, так и рассказываем.
Впрочем, старуха горевала недолго. С падчерицей помирилась и весело гуляла на её свадьбе. Чёрно-белое, титры... И год всего лишь 1924. Что ни говори, а с Александром Артуровичем как-то поуютнее.
Но...что-то тянет всматриваться в те лица, которых больше нет. В ту зиму, которая давно прошла, но так похожа на нашу. Грубоватый, непосредственный, наивный мир, с которого однажды всё началось. Незамысловатый и беспристрастный, безжалостно правдивый. В котором замерзают под ёлкой без права оживления. А мы уж потом сами обязательно придумаем, как добро победило.