В нашем селе никогда не бывало по-настоящему тихо. Но за скрипом колодезных цепей, за ленивым перелаем собак и далеким рокотом тракторов всегда слышался этот звук. Низкий, вибрирующий гул. Он был словно подложка для всей деревенской жизни, плотный фон, к которому привыкаешь, как к шуму крови в ушах.
Он доносился с края деревни, от старого дома со слегка покосившимся заборчиком, где жила тётя Глаша. Не тётя она мне, конечно, но так её звали все — от мала до велика. Напротив её дома, через дорогу, словно вечный часовой, целыми днями сидел на лавке дед Ефим. Он никогда не здоровался, смотрел сквозь прохожих выцветшими, пустыми глазами и не двигался часами, будто был частью пейзажа, как старый пень или покосившийся столб.
Мы, пацаны, Глашу побаивались. Высокая, сухая, с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем колеи на нашей грунтовке. Говорили, она знает всё. Кто украл у соседа топор, у кого дочь загуляла. А всё потому, шептались по углам, что её пчёлы ей всё нашептывают.
А потом пропала Светка. Моя сестрёнка, восьми лет от роду. К назначенному времени она не вернулась от подружки, через час забеспокоились, и мать побежала забирать Светку домой. Но оттуда сестрёнка давно ушла...
Время у нас дома остановилось, превратившись в густой, удушливый кисель.
Искали всем миром. Мужики с фонарями прочесали лес и овраги. Милиция из райцентра приехала с собаками, но след оборвался у реки, возле старой плотины. Там, в камышах, нашли её синюю ленту.
— Утонула, — сказал участковый, снимая фуражку. — Течение здесь сильное, могло сразу утащить.
На следующий день приехали водолазы. Они ныряли в мутную воду раз за разом, пока мать сидела на берегу, превратившись в каменное изваяние. Земля и вода будто онемели.
Ещё в первый вечер соседка, баба Нюра, заикнулась было: «К Глаше надо, Иван. Она, может, пошепчет, пчёлок послушает...». Но отец, почерневший от горя, рявкнул так, что посуда зазвенела:
— Замолчи! Какая Глаша?! У нас тут милиция, следователи из города, водолазов вызвали на всякий случай! А вы про гадания!
Мать тогда заплакала, но спорить не посмела. Отец был кремень, человек с техническим образованием, и вера его в логику была нерушима.
Поиски не давали результатов, и в нашем доме поселился тяжкий, липкий ужас. Отчаяние пахло холодным чаем, валерьянкой и табаком отца.
На третий день я сидел на крыльце и услышал, как соседка говорит кому-то:
— Пчёлы Глашкины с утра бесятся. Два дня молчали, а сегодня рой кругами ходит, будто они весть принесли...
Вечером, после очередного дня безрезультатных поисков, я вспомнил эти слова. В безысходности я решил нарушить запрет отца, мне уже было плевать. Когда стемнело, я вылез через окно.
Дорога до дома тёти Глаши в ночи казалась путешествием в другой мир. Проходя мимо дома Ефима, я заметил силуэт старика на лавке — он сидел всё так же неподвижно, глядя в темноту, словно ждал чего-то, что никак не наступало.
Воздух вокруг дома не просто гудел — он вибрировал. Пчёлы метались в лунном свете и будто сопровождали меня к двери.
— Входи, — раздался хрипловатый голос в ответ на мой стук.
Тётя Глаша сидела за столом. Перед ней стояла простая глиняная миска с водой.
— Светку ищешь, — утвердительно сказала она.
— Вы знаете где она?.. — голос мой сорвался. — Если знаете, почему сами не пришли?! Три дня уже прошло, вся деревня с ума сходит!
Она подняла на меня глаза, и были в них страшная усталость и холод.
— Они молчали, Ваня. Весть пришла только сегодня. Долетела, значит... Но даже если бы узнала раньше — я бы не пришла.
— Почему?!
— Потому что таковы правила, — тихо сказала она. — Я не имею права навязывать сделку. Тот, кто хочет получить ответ, должен сам переступить порог и сам спросить. Ответ требует платы. Я не могла решить за вас, готовы ли вы платить.
— Платить? У нас есть деньги, я принесу!
Тётя Глаша покачала головой:
— Им не надо денег, мальчик. Им нужно равновесие. За малое знание — малая плата. А за жизнь... За жизнь — другая жизнь.
Я отступил на шаг. В углах комнаты сгущались тени.
— Старым Хозяевам этих мест скучно, и они любят истории. С вашей Светой — история интересная, — горько проговорила женщина. — И чтобы у неё была хорошая развязка, нужно заплатить. Они согласны взять в уплату душу. Того, кто и сам уже наполовину у них. Кто забыл вкус жизни. Кого не жалко...
— Кого? — прошептал я, чувствуя, как леденеют руки.
— Старика Ефима, — прошелестел её голос. — Он тридцать лет живёт тенью после смерти семьи. Он пуст, Ваня. Но он дышит. Если я скажу тебе, где девочка — Ефим уйдёт вместо неё.
Кружившая под потолком пчела вдруг спикировала вниз и зависла прямо перед моим лицом, требовательно гудя.
— Но как... Я должен выбрать? Прямо сейчас? Это же убийство...
— Это обмен, — жестко перебила тётя Глаша. — Ты пришёл. Ты спросил. Теперь выбирай: живой ребёнок или старик, который давно мёртв внутри. Или уходи, не выбирая, и пусть Хозяева сами решат, чью историю оборвать. Может, Светкину. Время у неё на исходе.
Я вспомнил маму, которая уже не плакала, а просто выла в подушку. Вспомнил пустые качели во дворе. И вспомнил деда Ефима, мимо которого я прошел пять минут назад. Пустого, безучастного.
Злость и отчаяние перекрыли страх. Что-то холодное оборвалось внутри меня.
— Говорите, — выдохнул я. — Я выбираю Светку! Говорите, где она!
Как только я это произнес, пчела камнем упала на стол. С сухим щелчком она ударилась о дерево, дернула лапкой и затихла. Сделка состоялась.
Тётя Глаша кивнула, словно другого и не ждала. Она снова посмотрела в воду.
— Вкус жжёной резины на языке... Дым... Едкий запах, химический. И темнота, что камнем пахнет. Глубоко. Кап... кап... И ещё... — она нахмурилась. — Девочка плачет. Одну ленту она потеряла, а вторую в кулаке зажала. Крепко держит, как оберег, не отдаёт.
Первую часть я не понял, а вот вторая, про «темноту, что камнем пахнет», — не про старый ли карьер? Глубоко под землёй... Мы с пацанами бывало тайком бегали за лес, к старому карьеру. Там были старые штольни в известняке. В глубине всегда было сыро, темно и пахло именно так — мокрым камнем.
Я бежал домой, не чувствуя ног. Влетел в дом, отец так и сидел возле стола, обхватив голову руками.
— Папа! Я знаю, где она! Она не в реке! Она в старом карьере, в штольнях!
Отец поднял на меня мутные, воспалённые глаза.
— Ваня, прекрати... Не трави душу... Это очень далеко, да и зачем ей туда идти...
— Она сказала! Тётя Глаша сказала! Что глубоко под землёй Светка, но жива! И что одну ленту потеряла!
Отец замер. В комнате повисла тишина, даже часы, казалось, перестали тикать.
— Ленту потеряла? — переспросил он хрипло, медленно вставая.
— Да! Сказала — вторую держит!
— Водолазы нашли одну ленту у плотины... — голос отца дрогнул. — Мы думали, это всё, конец...
В его глазах, потухших три дня назад, вдруг вспыхнул безумный огонёк.
— В штольни!
Через минуту мы уже неслись по ночной трассе. Отец выжимал из нашего старенького «Форда» всё, на что тот был способен. С нами ехали двое соседей-охотников.
В карьере было тихо и жутко. Руины дробильного цеха скалились в лунном свете, как гнилые зубы. Мы заглушили мотор.
— Тихо, — шепнул отец. — Слушайте.
Мы прислушались. Тишина. Но тут ветер переменился, и в нос ударил резкий, отчетливый запах.
— Гарью несёт, — нахмурился сосед-охотник. — Будто проводку жгут.
Меня словно током ударило. «Вкус жженой резины... Пахнет паленой изоляцией». Глаша была права.
— Сюда! — крикнул отец.
Мы побежали на запах. У заваленного входа в одну из штолен, скрытый кустами, стоял старый, ржавый мотоцикл с коляской. Рядом дымилось кострище, в котором догорали куски кабелей — кто-то добывал медь.
— Сволочь... — выдохнул отец, перехватывая монтировку.
Мы нашли их в глубине, в тупике. Светка, живая, но слабая, лежала на куче тряпья. А в углу, забившись в щель между камнями, сидел незнакомый мужик — грязный, обросший, с безумным взглядом. Он не был местным. Наверное, бродяга, решивший пересидеть в «заброшке» и промышляющий цветметом.
Он не сопротивлялся. Только раскачивался, закрывая уши грязными руками, и скулил.
— Тихо здесь... — бормотал он, глядя сквозь нас. — Я думал, здесь, под толщей камня, они не достанут... Они шумят... гудят... в голову лезут... Сказали: «Приведи чистую душу, и мы замолчим». Я привёл. Спрятал... А они обманули... Они всё громче...
Светка, увидев отца, заплакала и протянула к нему руки. В кулачке у неё была судорожно зажата измятая, грязная синяя лента.
А на следующее утро соседи нашли старика Ефима. Он сидел всё на той же лавке у своего дома, уронив голову на грудь. Врач сказал: сердце. Словно батарейка села. На его лице было написано абсолютное, пустое спокойствие. Человек, который ждал тридцать лет, наконец дождался.
На его похороны пришла и тётя Глаша. Она остановилась у могилы, держа в руках маленькую жестяную коробочку из-под леденцов. Она приоткрыла её, и оттуда в серое небо поднялся десяток пчёл. Они сделали круг над свежим холмиком и растворились в воздухе.
Я подошел к ней. Меня била мелкая дрожь.
— Это я сделал? — спросил я шепотом. — Это я его убил?
Она посмотрела на меня. Теперь она казалась ещё старше, ещё суше, словно часть её собственной жизни ушла вместе с этим обменом.
— Ты просто открыл дверь, Ваня, в которую он и так стучался полжизни. А они всегда голодны, и ты лишь помог накрыть на стол.
Она повернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась и внимательно, изучающе посмотрела мне в глаза.
— Я стара, Ваня. А Хозяева любят молодых. У молодых слух острее, а душа... ярче горит.
— О чём вы?
— Прислушайся.
Она ушла, сгорбленная, к своему вечно гудящему царству, а я остался стоять. Над кладбищем висел привычный гул — ветер в соснах, далекая трасса. Но теперь, если я закрывал глаза, этот ровный шум распадался на тысячи шепотков. Я не мог разобрать слов, но я чувствовал их смысл. Они благодарили. И они ждали.
Я с ужасом понял: заплатил не только Ефим. Я тоже заплатил. Я отдал им свою тишину. И они знают, что я здесь. Ждут следующей истории.