Жёлтый квадрат на четвёртом этаже. Каждый вечер – один и тот же свет, одна и та же тень за стеклом.
Я заметила это на третью неделю после переезда. Сидела за ноутбуком, правила чужую рукопись, а взгляд сам уходил в окно. Напротив – дом. Такой же кирпичный, такой же советский. И там, через двенадцать метров двора, горел свет.
Силуэт. Женщина. Сидит у окна.
Сначала я не придала значения. Мало ли кто любит смотреть во двор. Но на следующий вечер она была там снова. И через день. И через неделю. Всегда на одном месте, всегда неподвижно. Я уже знала её расписание лучше, чем своё. Около восьми вечера загорается свет. Она садится у окна. Сидит до полуночи, иногда дольше. Потом свет гаснет.
Ни разу я не видела, чтобы она встала.
Декабрь выдался тёмным. Я работала много – новое место, нужно было зарекомендовать себя. Редактура – дело неблагодарное: сидишь часами, вылавливаешь чужие ошибки, а в конце дня глаза болят так, будто в них насыпали песка. Но я привыкла. За пять лет в издательстве привыкаешь ко всему.
К одиночеству тоже привыкаешь. Хотя это сложнее.
Я переехала сюда в ноябре, сбежала из старой квартиры, где всё напоминало о Косте. Три года вместе, потом он сказал, что «нужно разобраться в себе». Разбирался он, как выяснилось, с коллегой из отдела маркетинга. Я не стала устраивать сцен. Просто собрала вещи и уехала.
Теперь живу здесь. Съёмная однушка, чужая мебель, вид на двор. И женщина в окне напротив.
***
К январю я уже не могла отделаться от мыслей о ней.
Кто она? Чего ждёт каждый вечер? Почему не двигается? Я придумывала истории. Может, она писательница и так ловит вдохновение. Или ждёт кого-то, кто ушёл и не вернулся. Или просто любит тишину.
Но что-то не сходилось. Я ни разу не видела, чтобы она вышла на улицу. Ни разу не заметила света в других комнатах. Только окно, только силуэт, только лампа.
Месяц. Целый месяц я наблюдала. И однажды поняла – мне страшно.
Страшно не за себя. За неё.
Я купила блокнот. Обычный, белый, с плотными листами. Написала крупно, чёрным маркером: «ВЫ В ПОРЯДКЕ?»
Вечером села у окна. Дождалась, пока она появится. Включила настольную лампу, чтобы меня было видно. И подняла лист.
Сердце стучало так, словно я делала что-то запретное. Глупо, конечно. Просто записка. Просто вопрос. Но руки дрожали.
Она не шевелилась. Я держала лист минуту, две, пять. Потом опустила.
Ничего.
На следующий вечер я попробовала снова. И снова ничего. На третий день я почти сдалась. Но когда подняла лист, что-то изменилось.
Она встала.
Я замерла. Силуэт двинулся к окну, и я впервые увидела её лицо – бледное, с сероватой кожей на скулах. Волосы тёмные, собраны небрежно. Она смотрела на меня.
Потом подняла свой лист.
Буквы были крупные, аккуратные: «ДА. СПАСИБО, ЧТО СПРОСИЛИ».
Я выдохнула так, будто не дышала весь месяц.
Схватила маркер, написала: «Я – ЛИНА. ЖИВУ НАПРОТИВ 2 МЕСЯЦА».
Она ответила: «КИРА. ЖИВУ ЗДЕСЬ 12 ЛЕТ».
«ПОЧЕМУ ВЫ ВСЕГДА У ОКНА?»
Пауза. Она опустила лист, и я подумала, что зашла слишком далеко. Нельзя спрашивать такое у незнакомого человека. Но через минуту она снова подняла ответ.
«ИЗ ДОМА НЕ МОГУ ВЫЙТИ. ПЯТЬ ЛЕТ УЖЕ. ОКНО – МОЯ СВЯЗЬ С МИРОМ».
Я перечитала трижды. Не могу выйти. Пять лет.
Написала: «ПРОСТИТЕ. НЕ ХОТЕЛА ЛЕЗТЬ».
Её ответ: «ВЫ ПЕРВАЯ, КТО СПРОСИЛ. ЗА ВСЕ ЭТИ ГОДЫ».
Я смотрела на эти буквы и чувствовала, как что-то сжимается внутри. Первая. За пять лет. В доме, полном соседей, в городе, полном людей – и никто не спросил.
«МОЖНО ЕЩЁ НАПИСАТЬ?» – вывела я.
«ДА. ПОЖАЛУЙСТА».
***
Так началась наша переписка.
Каждый вечер я садилась у окна с блокнотом и маркером. Она – напротив. Мы показывали друг другу записки, и это было похоже на какой-то странный танец. Беззвучный разговор через двенадцать метров зимнего воздуха.
Я узнала, что Кира была архитектором. Проектировала торговые центры, бизнес-комплексы, однажды даже выиграла конкурс на здание библиотеки. «КРАСИВОЕ БЫЛО ЗДАНИЕ», – написала она. – «НО ЕГО ТАК И НЕ ПОСТРОИЛИ. ЗАКАЗЧИК РАЗОРИЛСЯ».
Она узнала, что я редактор. «ЗНАЧИТ, ИСПРАВЛЯЕТЕ ЧУЖИЕ ОШИБКИ?» – спросила она. Я рассмеялась, хотя она не могла этого слышать. «ДА. ЦЕЛЫМИ ДНЯМИ».
«ХОРОШАЯ РАБОТА», – ответила Кира. – «ОШИБКИ НУЖНО ИСПРАВЛЯТЬ».
Мне показалось, что она имеет в виду не только книги.
Однажды вечером, когда мы уже две недели обменивались записками, я спустилась во двор за хлебом. У подъезда сидела пожилая женщина в цветастом халате, с карманами, набитыми семечками. Она посмотрела на меня внимательно.
– Ты с четвёртого? Новенькая?
– Да. Лина.
– Тамара Павловна. – Она прищурилась. – Видела, как ты в окне сидишь. С бумажками.
Я напряглась. Но Тамара Павловна не выглядела осуждающей.
– Это ты с Кирой переписываешься?
– Вы её знаете?
– А как не знать. – Она вздохнула. – Двенадцать лет в доме напротив живёт. Раньше нормальная была. А потом…
Она замолчала, и я не стала торопить.
– Пять лет назад у неё случилось что-то. В метро, кажется. Паника, что ли. Увезли на скорой. После этого – всё. Не выходит. Вообще. Продукты ей привозят, курьеры оставляют у двери. Раз в месяц приходит женщина – убираться. Больше никого.
– Агорафобия, – сказала я тихо.
– Это как называется? Ну да, может. – Тамара Павловна покачала головой. – Только мы тут люди простые, названий не знаем. Знаем, что Кира пять лет из квартиры не выходит. Как в клетке.
– Почему ей никто не помог?
– А как поможешь? – Она развела руками. – Сначала пытались. Соседи стучали, звали гулять. Она не открывала. Потом все привыкли. Живёт себе и живёт. Мало ли у кого какие причуды.
Я молчала. Причуды. Пять лет не выходить из квартиры – это причуды.
– Хорошо, что ты с ней разговариваешь, – вдруг сказала Тамара Павловна. – Хоть как-то. Хоть так.
Вечером я снова села у окна. Кира была на месте.
«Я ГОВОРИЛА С СОСЕДКОЙ», – написала я. – «ТАМАРА ПАВЛОВНА».
Кира долго смотрела на записку. Потом ответила: «ОНА ДОБРАЯ. ПРОСТО НЕ ПОНИМАЕТ».
«А Я ПОЙМУ?»
«НЕ ЗНАЮ. НО ТЫ СПРАШИВАЕШЬ. ЭТО УЖЕ МНОГО».
***
Февраль выдался холодным. Я кутала руки в рукава свитера, а Кира накидывала на плечи плед – я видела его край, когда она поднимала записки.
Наши разговоры стали длиннее. Она рассказывала о книгах, которые читает. О том, как устроена её квартира – «ДВЕ КОМНАТЫ. ОДНА – КАБИНЕТ. ТАМ МОИ ЧЕРТЕЖИ. Я ИНОГДА РИСУЮ. ПРОСТО ТАК». Я рассказывала о своей работе, о рукописях, которые попадались – смешных и скучных, талантливых и безнадёжных.
Однажды она написала: «У ТЕБЯ КТО-ТО ЕСТЬ?»
Я думала минуту. Потом ответила честно: «БЫЛ. УШЁЛ. ПОЭТОМУ Я ЗДЕСЬ».
«БОЛЬНО?»
«БЫЛО. СЕЙЧАС – НЕ ЗНАЮ. СКОРЕЕ ПУСТО».
«ПУСТО – ЭТО ТОЖЕ БОЛЬНО. ТОЛЬКО ТИХО».
Я смотрела на эти слова и думала, что Кира понимает больше, чем говорит. Пять лет в одиночестве – это много времени, чтобы научиться понимать пустоту.
«А У ТЕБЯ?» – спросила я.
«БЫЛ МУЖ. ДАВНО. РАЗОШЛИСЬ ЕЩЁ ДО ТОГО, КАК Я… ПЕРЕСТАЛА ВЫХОДИТЬ. ОН УЕХАЛ. ДОЧЬ – В ДРУГОМ ГОРОДЕ. ЗВОНИТ ИНОГДА».
«ПРИЕЗЖАЕТ?»
Пауза. Длинная.
«Я ПОПРОСИЛА НЕ ПРИЕЗЖАТЬ. НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНА ВИДЕЛА МЕНЯ ТАКОЙ».
Я не знала, что ответить. Просто подняла лист: «Я ПОНИМАЮ».
Она покачала головой – я видела это даже с расстояния.
«НЕТ. НО СПАСИБО».
В тот вечер мы не писали больше. Просто сидели у окон – она на своей стороне, я на своей. Иногда этого достаточно. Просто знать, что кто-то рядом.
***
В конце февраля случилось то, чего я боялась.
Кира не появилась.
Первый вечер я решила, что она устала. Бывает. Человеку нужен отдых, даже от записок.
Второй вечер я начала волноваться. Свет в её окне горел, но силуэта не было.
Третий вечер я не выдержала.
Выбежала во двор, нашла Тамару Павловну.
– Кира. Три дня её не видно. Свет горит, а её нет.
Тамара Павловна посмотрела на меня серьёзно.
– Звонила ей?
– У меня нет номера.
– А курьеры? Продукты привозили?
Я не знала. Я вообще ничего не знала. Только то, что она не появлялась три дня, и мне было страшно.
– Подожди. – Тамара Павловна встала. – Пойдём.
Мы поднялись на четвёртый этаж её дома. Тамара Павловна позвонила в дверь. Раз, два, три. Тишина.
– Кира! – крикнула она. – Открой! Тут соседка твоя, которая записками пишет!
Тишина. Я почувствовала, как холодеет внутри.
И тут – шаги. Медленные, осторожные. Звук замка.
Дверь открылась на цепочку.
Кира смотрела на нас из полутьмы. Бледная, осунувшаяся, но живая.
– Лина? – Голос хриплый, как будто она давно не говорила вслух.
– Ты три дня не выходила к окну! – выпалила я. – Я думала…
Она молчала. Потом – тихо:
– Извини. Я… была не в порядке. Но сейчас лучше.
– Можно я приду? – спросила я. – Не сейчас. Когда захочешь. Просто посидим.
Она смотрела на меня долго. Я видела её глаза – тёмные, глубоко посаженные, с красными ниточками в белках.
– Да, – сказала она наконец. – Приходи.
***
Но я не пришла сразу. Потому что поняла – нельзя торопить.
Вечером того же дня Кира снова появилась у окна. Подняла записку: «ПРОСТИ, ЧТО НАПУГАЛА».
«ВСЁ ХОРОШО. ГЛАВНОЕ, ЧТО ТЫ В ПОРЯДКЕ».
«НЕ СОВСЕМ В ПОРЯДКЕ. НО ПЫТАЮСЬ».
Мы продолжили переписку. Но теперь что-то изменилось. Кира стала писать больше – о своих страхах, о том, как это началось. «БЫЛА В МЕТРО. ЛЮДНО. ВДРУГ – НЕ МОГУ ДЫШАТЬ. СТЕНЫ ДАВЯТ. ВЫСКОЧИЛА НА СТАНЦИИ, НЕ ЗНАЮ КАКОЙ. ПОТОМ – СКОРАЯ. ПАНИЧЕСКИЕ АТАКИ, СКАЗАЛИ. Я ДОБРАЛАСЬ ДОМОЙ И ПОНЯЛА, ЧТО НЕ МОГУ ВЫЙТИ. ПОРОГ КАК СТЕНА. ФИЗИЧЕСКИ НЕ МОГУ».
«ТЫ ХОДИЛА К ВРАЧУ?»
«ОНЛАЙН. ТАБЛЕТКИ ПИЛА. ТЕРАПИЯ. НО ПОРОГ – ОСТАЁТСЯ».
Я думала несколько минут. Потом написала: «А ЕСЛИ НЕ ПОРОГ? ЕСЛИ БАЛКОН?»
Она не ответила сразу. Опустила записку, и я видела, как она сидит неподвижно, глядя в пустоту.
Потом подняла лист: «БАЛКОН – ЭТО ВСЁ РАВНО СНАРУЖИ».
«НО ЭТО ТВОЙ БАЛКОН. ТВОЁ ПРОСТРАНСТВО. ОДИН ШАГ».
«ОДИН ШАГ», – повторила она. И я не знала, вопрос это или согласие.
***
Март пришёл неожиданно мягко. Снег начал таять, во дворе появились лужи, а воздух перестал резать горло.
Я продолжала работать. Правила рукописи, отправляла авторам правки, спорила с корректорами. Обычная жизнь. Но каждый вечер я садилась у окна и ждала.
Кира менялась. Сначала незаметно. Она стала писать больше, рассказывать о своём дне – «СЕГОДНЯ РИСОВАЛА. ДОМ, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ ПОСТРОЮ. КРАСИВЫЙ ПОЛУЧИЛСЯ». Потом – громче, смелее. «ОТКРЫЛА ОКНО НА ПЯТЬ МИНУТ. ХОЛОДНО. НО – ВОЗДУХ».
Я радовалась каждой маленькой победе. Окно – это много. Это уже не стекло между ней и миром.
А потом – записка, которую я не забуду.
«СЕГОДНЯ ОТКРЫЛА ДВЕРЬ НА БАЛКОН».
Я замерла. Перечитала.
«ВЫШЛА?»
«НЕТ. ТОЛЬКО ОТКРЫЛА. СТОЯЛА И СМОТРЕЛА. МИНУТУ».
«ЭТО – ОГРОМНЫЙ ШАГ».
«ЭТО – ДВЕРЬ. ПРОСТО ДВЕРЬ».
«ДЛЯ ТЕБЯ – НЕ ПРОСТО».
Она не ответила. Но я видела, как она кивнула – медленно, едва заметно.
Через неделю она написала: «ХОЧУ ПОПРОБОВАТЬ. ВЫЙТИ НА БАЛКОН».
«КОГДА?»
«ЗАВТРА. ВЕЧЕРОМ. ТЫ БУДЕШЬ СМОТРЕТЬ?»
«Я БУДУ».
***
На следующий вечер я сидела у окна с шести часов. Сердце стучало так, будто это я собиралась сделать шаг в пропасть.
В половине восьмого загорелся свет. Кира подошла к окну, подняла записку: «ГОТОВА».
Я кивнула. Подняла свою: «Я ЗДЕСЬ».
Она отошла от окна. Я видела, как её силуэт двигается по комнате – к балконной двери. Видела, как она останавливается. Стоит. Замерла.
Минута. Две. Три.
Потом – движение.
Дверь открылась.
Кира стояла на пороге. Я видела её фигуру в проёме – тёмном, холодном. Мартовский ветер шевелил её волосы.
Она не выходила. Просто стояла.
Я подняла записку: «ТЫ МОЖЕШЬ».
Она посмотрела на меня через двенадцать метров двора. И шагнула.
Один шаг. Она стояла на балконе.
Снаружи.
Я не могла дышать. Смотрела, как она вцепилась в перила, как её плечи поднялись – вдох. Как она подняла лицо к небу.
Она простояла там три минуты. Потом вернулась в комнату.
Записка: «ХОЛОДНО».
Я рассмеялась – громко, с облегчением. Написала: «ЗАВТРА БУДЕТ ТЕПЛЕЕ».
«ТОГДА ПОПРОБУЮ ЕЩЁ».
***
Она пробовала. Каждый день – чуть дольше. Пять минут. Десять. Двадцать. Однажды она простояла на балконе целый час, пока солнце садилось за крыши.
«КРАСИВО», – написала она в тот вечер. – «ЗАБЫЛА, КАКОЕ НЕБО».
Я не могла ответить. Горло сдавило от чего-то, что я не могла назвать. Радость? Гордость? Облегчение?
Всё вместе. И что-то ещё.
В конце марта она написала: «ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ПРИШЛА».
«К ТЕБЕ?»
«ДА. ХОЧУ УВИДЕТЬ ТЕБЯ ВБЛИЗИ».
Я долго смотрела на эти слова. Мы переписывались почти три месяца. Видели друг друга каждый день – но только через стекло, только в записках. Голоса друг друга слышали один раз, когда я приходила с Тамарой Павловной.
«КОГДА?»
«ЗАВТРА. ПОСЛЕ РАБОТЫ. ЕСЛИ СМОЖЕШЬ».
«СМОГУ».
На следующий вечер я стояла у её двери. В руках – блокнот, тот самый, с которого всё началось. В него были вложены все записки, которые я сохранила – мои и её, вперемежку.
Позвонила.
Шаги. Замок.
Дверь открылась – уже без цепочки.
Кира стояла передо мной. Я впервые видела её полностью – не силуэт, не лицо за стеклом. Она была выше, чем я думала. Худая, с длинными пальцами, которые сжимали край кардигана. Кожа бледная, почти прозрачная, с серо-жёлтым оттенком – как у тех, кто давно не был на солнце.
Но глаза – живые. Тёмные, внимательные. Смотрели прямо на меня.
– Лина, – сказала она. Голос тихий, низкий.
– Кира.
Мы стояли так несколько секунд. Потом она отступила.
– Входи.
Квартира была светлой, несмотря на закатное солнце. Книги везде – на полках, на полу, на подоконнике. У окна – кресло, то самое, где она сидела каждый вечер. На столе – блокнот, карандаши. Чертёжные, профессиональные.
– Чай? – спросила она.
– Да. Спасибо.
Она ушла на кухню, и я осталась одна. Подошла к окну. Посмотрела на свою квартиру – окно на четвёртом этаже, лампа, стол с ноутбуком. Оттуда всё выглядело иначе.
– Странно, да? – Кира вернулась с двумя чашками. – Видеть с другой стороны.
– Странно, – согласилась я. – Но хорошо.
Мы сели. Она – в своё кресло у окна, я – на диван напротив. Между нами был стол с блокнотами и чашками. Больше не двенадцать метров.
– Спасибо, – сказала Кира. – За записки. За то, что спросила.
– Ты первая ответила.
– Ты первая написала.
Мы молчали. Но это было хорошее молчание – не пустое, не неловкое. Просто двое людей, которым не нужно заполнять тишину словами.
Потом Кира потянулась к столу. Взяла мой блокнот – тот, что я принесла.
– Можно?
– Да. Я хотела отдать. Там все наши записки.
Она листала страницы. Я видела, как её губы чуть изгибаются – не совсем улыбка, но почти.
– Хочу сохранить, – сказала она. – Наш разговор.
– Он не закончился.
– Нет. – Она подняла глаза. – Надеюсь, что нет.
Я посмотрела на неё. На бледное лицо, на руки с длинными пальцами, на глаза, которые впервые за пять лет смотрели на гостя в своём доме.
– Не закончился, – сказала я.
Кира кивнула. Потом встала, подошла к балконной двери.
– Посмотришь со мной?
Я поднялась. Мы вышли на балкон – вместе. Холодный мартовский воздух ударил в лицо, но мы стояли. Смотрели на двор, на окна, на жёлтый свет в моей квартире напротив.
– Двенадцать метров, – сказала Кира.
– Теперь – ноль.
Она посмотрела на меня. И улыбнулась – по-настоящему, открыто.
– Ноль, – повторила она. – Мне нравится.
Мы стояли на балконе, и мартовский ветер трепал наши волосы. Внизу кто-то хлопнул дверью, проехала машина, засмеялся ребёнок.
Мир продолжал жить. И Кира – вместе с ним.
Впервые за пять лет.