Жизнь Валентины Степановны, как и её квартира, была выстроена по линеечке: порядок, чистота, предсказуемость. Каждое утро один и тот же ритуал: подъем в шесть, завтрак на кухне с видом на детскую площадку, прогулка до рынка за свежим хлебом. Так было всегда, даже когда в её жизнь, уже немолодую и устоявшуюся, ворвался вихрь по имени Алиса. Внучка. Единственная, долгожданная, вымоленная у небес после долгих лет одиночества сына. Денис никак не хотел жениться, или тем паче, становиться отцом. И вдруг привел уже беременную от него женщину.
Первый год Алискиной жизни был хаотичным и прекрасным. Сын Денис, вечный подросток в душе, и его жена Светлана, хрупкая женщина с непонятной тоской глазами, жили у Валентины Степановны. Иначе и быть не могло — своей жилплощади у молодых не было, да и Валентина Степановна, честно говоря, не отпустила бы. Она стала нянькой, поваром и прачкой. Она пеленала, купала, варила каши, вставала по ночам к колыбели, пока Светлана, уставшая от родов, спала мёртвым сном или смотрела в телефон, а Денис пропадал то на работе, то с друзьями.
Валентина Степановна не роптала. Это была её миссия, её второе позднее материнство. Алиска росла, как цветок на подоконнике: ухоженная, нарядная, с бантиками, вовремя подстриженными ноготками, с режимом, прогулками и развивающими играми. В два года она пошла в ясли-сад, куда её с утра отводила бабушка, а забирала чаще тоже она. Жизнь обрела новый, приятный ритм.
А потом всё рухнуло. Тихо, без скандалов, будто гнилая балка в потолке, которая годами копила износ. Денис и Светлана, два чужих друг другу человека, которых когда-то свела вместе лишь пьяная вечеринка и случайная беременность, решили разойтись. Решение было обоюдным, принятым почти с облегчение. Денис тут же ушел от матери и снял комнату в общежитии на окраине. Светлана, недолго думая, собрала два чемодана вещей, взяла Алису за руку и уехала. Не просто в другой район, а в другой город, за двести километров, к своим родителям.
— Зачем? — голос Валентины Степановны дрожал, когда Светлана складывала вещи. — Здесь садик, привычная среда, я рядом… Ты же там одна с ребёнком, работы нет…
— Работа найдётся, — отрезала Светлана, не глядя на свекровь. Её пальцы нервно застегивали чемодан. — Я тут всегда была одна. В своём городе хоть мама поможет.
— Я разве не помогала? — вырвалось у Валентины Степановны, и она тут же пожалела, потому что Светлана посмотрела чуть ли не с ненавистью.
— Ты помогала Алисе. Это не одно и то же.
Больше говорить было не о чем. Уезжали на утренней электричке. Валентина Степановна, прижимая к груди внучку, пахнущую детским шампунем, чувствовала, как земля уходит из-под ног. Денис даже не пришёл проводить.
Первый месяц был похож на долгое похмелье. Тишина в квартире давила на уши. Валентина Степановна машинально готовила на троих, покупала фрукты, которые теперь некому было есть, и часами сидела в комнате Алисы, гладя платьица ставшие малы девочке, сложенные в шкафу. Звонила Светлане раз в неделю, слышала короткие, дежурные ответы: «Всё нормально», «Алиса привыкает», «Мама помогает». Голос внучки из трубки звучал далёко и невыразительно.
К Новому году Валентина Степановна не выдержала. Накупила кучу подарков: красивое бархатное платье, набор для лепки, плюшевого зайца, книжки с яркими картинками. Решила поехать не предупредив, сделать сюрприз. На самом деле ей было всё равно, сюрпризом или нет. Ей нужно было увидеть внучку, убедиться, что всё нормально.
Дорога показалась бесконечной. Убогий пригородный поезд, потом душная маршрутка через весь чужой город, панельные кварталы, унылые и обшарпанные. Адрес Светланы она вызнала у Дениса, вырвав клещами. «Ты, мам, не устраивай там сцен», — буркнул он.
Квартира родителей Светланы находилась на первом этаже девятиэтажки. Трещины по швам панелей, облупившаяся краска на дверях, разбитый почтовый ящик. Валентина Степановна, волнуясь, поправила сумку с подарками и позвонила. Дверь открылась не сразу. Из-за неё послышался шаркающий шаг, щелчок замка.
На пороге стояла женщина, в которой Валентина Степановна с трудом узнала мать Светы, Надежду Петровну. Они виделись пару раз, на свадьбе и когда Алиса родилась. Тогда это была опрятная, немного суетливая женщина. Теперь перед Валей стояла растрёпанная, в засаленном домашнем халате дама, от которой пахло затхлостью и табаком.
— О… Валя… — произнесла Надежда Петровна без особой радости, оценивающе оглядев гостью и её увесистую сумку. — Заходи, что ли.
В квартире в нос Валентине Степановне ударило целой смесью запахов — стойкая гремучая смесь щей, кошачьего туалета, пыли и чего-то кислого. Она едва сдержала гримасу. Прихожая была завалена коробками, старой обувью, какими-то тряпками. Сквозь полуоткрытую дверь в зал виднелся заваленный смятыми вещами диван, по потолку ползли жёлтые разводы от когда-то случившейся сверху протечки.
— Света на работе, — сказала Надежда Петровна, пропуская её внутрь и безучастно пнув ногой валявшегося на пути кота. — В магазине одежду продаёт, смена до восьми. Я вот одна с малышкой.
— Где… где Алиса? — выдохнула Валентина Степановна.
— В своей комнатке. Иди, наверно, соскучилась. Только не пугайся, мы тут немножко… не успеваем.
«Своя комнатка» оказалась бывшей кладовкой или большой проходной нишей, отгороженной от коридора шифоньером. Пространство в несколько квадратных метров. На кровати продавленный матрас, застеленный мятым детским одеялом. Вокруг разбросанные игрушки, но не те яркие развивающие, что были у Валентины Степановны, а дешёвые, поломанные пластиковые фигурки из киндер-сюрпризов, потрёпанные книжки. Воздух был спёртый.
Алиса сидела на кровати, спиной к двери. На ней было испачканное платьице, колготки с пузырями на коленках. Она что-то неразборчиво бормотала себе под нос, водя по одеялу куклу без руки.
— Алисонька, — позвала Валентина Степановна, и голос её предательски дрогнул.
Девочка медленно обернулась. Узнала не сразу. В её больших, когда-то лучезарных глазах мелькнула искорка неуверенности. Она не бросилась навстречу, не заулыбалась. Она просто смотрела.
— Баба Валя приехала, — сказала Надежда Петровна с каким-то вымученным одобрением в голосе. — С гостинцами.
Валентина Степановна опустилась на кровать, открыла сумку. Достала зайца. Алиса потянулась к нему, но без восторга, будто это была просто ещё одна вещь в этом захламлённом мирке.
— Иди ко мне, рыбка, — прошептала бабушка, но девочка не двинулась с места. Именно тогда Валентина Степановна взяла её маленькую, прохладную ручку в свою и увидела ногти.
Это были не просто отросшие или грязные ногти. Местами они были обгрызены в кровь, до мякоти, некоторые с воспалёнными, красными заусенцами. Руки в целом были немытыми, под ногтями чёрная кайма.
У Валентины Степановны перехватило дыхание. Она подняла глаза на Надежду Петровну, которая стояла в проёме, скрестив руки на груди.
— Надя, да что ж это? Ногти-то… Они у неё… Да она же себе воспаление занесёт!
Женщина пожала плечами, её лицо исказила гримаса раздражения.
— А чего смотреть? В её возрасте сама может грызть, коли мешают. Не до ногтей нам, Валентина. Сама видишь, дел невпроворот. Света с утра до ночи пропадает, я одна за всем домом да за ней. Не до маникюра.
— Это не маникюр! — сорвался у Валентины Степановны крик. — Это гигиена! Она ребёнок, за ней уход нужен! И что значит «сидит здесь»? Почему не в саду?
— В сад очередь, какие сады! — фыркнула Надежда Петровна, и её тон стал вызывающим. — А здесь чего плохого? Игрушки есть, телевизор в зале работает, мультики смотрит. Ест хорошо. Мы ей тарелку принесём, она поест. Чайку нальём. Чего ещё?
«Чего ещё». Эти слова повисли в затхлом воздухе комнатушки, как грязь в углах. Валентина Степановна огляделась вокруг. На подоконнике, за пыльной шторкой, стояли три пустые тарелки с засохшими остатками еды — макароны, хлебная крошка. Стакан с мутным осадком на дне. Приносят и ставят, как зверёнку в клетку.
Женщина поднялась, ноги её подкашивались. Прошла мимо ощетинившейся Надежды Петровны в коридор, движимая слепой яростью и отчаянием. Заглянула в ванную. Кафель серый от известкового налёта, в углу — комки пыли и шерсти. Унитаз облеплен тёмным, въевшимся слоем грязи, вокруг лужицы. Полотенце, висящее на крючке, было жёстким, серым.
На кухне было не лучше. Гора немытой посуды в раковине, полное мусорное ведро, крошки и разводы на столе. Всё кричало о апатии, глубоком, хроническом неблагополучии.
— Вы в каких условиях ребёнка содержите?! — обернулась она к Надежде Петровне, которая неотступно следовала за ней. — Это же антисанитария! Грязь! Вы ей там, в этой конуре, даже постель не заправляете! Она как маугли!
— Не учи меня жить! — вдруг рявкнула в ответ Надежда, и её сонное лицо исказила злоба. — Ты приехала на час, а я тут изо дня в день! У меня здоровье ни к чёрту, дочь с утра до ночи на работе, а потом ещё где-то шляется, небось, мужиков ищет! А ты тут со своими порядками приехала! У вас всё чистенько было? Да потому что ты Денису всю жизнь задницу подтирала, он и вырос тюфяком, который жену с ребёнком бросил! Иди к нему претензии предъявляй!
— Денис виноват, я виновата, а вы тут ангелы? — парировала Валентина Степановна, трясясь от негодования. — Ребёнок заброшен! Смотрите на неё! Она даже говорить почти перестала, в себе замкнулась! У неё глаза пустые!
— Будет плакать — станут полные! — цинично бросила Надежда Петровна. — Не нравится, забирай к себе. Только кто тебе её отдаст? Мать-то она здесь, а твой сынок алименты платить не хочет. Вот и сиди у себя в чистоте, не рыпайся.
Это был удар ниже пояса. Валентина Степановна отшатнулась, словно её ударили физически. Забрать. Именно этого она хотела в глубине души с той самой минуты, как переступила этот порог. Но как? Светлана — мать. Пусть и пропадающая целыми днями, но мать. А она лишь бабушка со стороны отца. В глазах закона посторонний человек.
Она вернулась в комнатушку к Алисе. Девочка, обняв зайца, безучастно смотрела в стену. Валентина Степановна села рядом, осторожно, чтобы не расплакаться, обняла её худенькие плечи.
— Алиска, солнышко, хочешь к бабе Вале в гости? — прошептала она.
Девочка молчала, потом медленно, едва заметно, кивнула.
Но это был лишь кивок. Не решение и не выход.
Вечером, не дождавшись Светы, Валентина Степановна уехала обратно. Она не могла оставаться в этой квартире больше ни минуты. На прощание Надежда, немного остывшая, буркнула:
— Не кипятись ты, живём как можем. Денег бы на нормальную квартиру… Алиска не голодает, одета-обута. Не до жиру.
Трясясь в электричке Валентина Степановна видела перед собой только два образа: ухоженную, смеющуюся Алису в своём чистом доме, с бантиками и красками для рисования. И эту, сегодняшнюю, — затравленную, молчаливую, с обгрызенными в кровь пальцами, в грязной кладовке.
Дома она позвонила Денису. Вылила на него всё: и про грязь, обгрызенные ногти, про маугли, и про слова его бывшей тёщи.
Денис выслушал молча, потом вздохнул. Это был привычный, раздражающий до бешенства вздох скучающего человека.
— Мам, ну и что я могу сделать? Судиться за ребёнка? У меня комната в общаге, работа непостоянная. Суд её оставит с матерью, ты же знаешь.
— Ты даже не попробуешь? — шипела она в трубку, чувствуя, как слёзы душат её. — Твоя дочь в помойке живёт, а ты отец!
— А что я? — вдруг взорвался и он. — Я её не просил рожать! Светка сама решила! А теперь я всю жизнь должен из-за этой ошибки маяться? Платить, унижаться? Пусть живёт как знает. Может, когда-нибудь, когда я на ноги встану…
Он не договорил, Валентина Степановна бросила трубку.
Потянулись невыносимые дни. Мысли крутились вокруг одного: как забрать ребёнка. Законных путей Валя не знала. Обратиться в органы опеки? Но что они увидят? Не голодающего, одетого ребёнка. Мать работает, есть кров. Грязь и запущенность — это не прямое основание для изъятия, особенно если мать наведет порядок к приходу комиссии.
Валя стала звонить чаще, каждый день. Выпытывала у Алисы, что она ела, во что играла. Ответы были односложными: «кашу», «смотрела мультики», «сидела». Однажды, в субботу, когда, по идее, Светлана должна была быть дома, трубку взяла Надежда Петровна.
— Светы нет. Ушла. Сказала, к подруге.
— А Алиса с кем?
— Со мной. А что?
Это было в десять вечера.
— А ночевать когда придёт? — спросила Валентина Степановна.
— А хрен её знает. Может, завтра. Алиса уже большая, ей нянька не нужна. Сама поспит.
Валентина Степановна не спала всю ночь. Она представляла, как Алиса лежит одна в тёмной комнатушке, слышит храп бабушки в соседней комнате и боится. Грызёт свои ногти, до крови, до боли.
Она поняла, что ждать нельзя. Сидеть сложа руки преступление. Она собрала в интернете всю информацию, что нашла: о порядке общения с внуками, о лишении родительских прав, об определении места жительства ребёнка. Картина была мрачной. Шансы бабушки со стороны отца минимальны. Нужны очень веские основания: алкоголизм, наркомания, жестокое обращение, систематическое оставление в опасности. Плохой уход и грязь суды часто рассматривают как недостаточное внимание, а не как угрозу жизни.
Но у неё было одно оружие. Настойчивость и любовь.
Она поехала снова, через две недели. И на этот раз застала Светлану. Та открыла дверь, увидела её, и на её молодом, но уже обрюзгшем лице мелькнуло что-то вроде раздражения и вины одновременно. Она выглядела неопрятно, в старых тренировочных штанах и растянутой кофте.
— Здравствуйте, Валентина Степановна. Зачем опять приехали?
— Здравствуй, Света. Хочу внучку повидать и с тобой поговорить.
В квартире мало что изменилось. Разве что стало ещё больше хаоса. Алиса, увидев бабушку, на этот раз сделала шаг вперёд, но Света резко взяла её за плечо.
— Иди в комнату, поиграй. Мы тут с бабушкой поговорим.
Они сидели на кухне, за грязным столом, отодвинув в сторону пачку сигарет и пустую банку из-под энергетика. Валентина Степановна не стала ходить вокруг да около.
— Света, я не могу молчать. В каких условиях живёт Алиса ты сама видишь. Она деградирует на глазах. Не разговаривает, не играет, сидит, уткнувшись в стену. Ногти… Я в ужасе. Ты мать, ты должна о ней заботиться.
Светлана закурила, руки её дрожали.
— А вы что думаете, я не забочусь? — её голос был сдавленным, злым. — Я пашу с утра до ночи, чтобы кредит платить, который еще при вашем сыне взяла! Я приползаю, у меня сил нет даже лицо умыть! Мама болеет, она не справляется.
— Тогда отдай её мне, — тихо сказала Валентина Степановна. — Временно. Пока ты на ноги не встанешь, квартиру не найдёшь. У меня порядок, садик рядом, я её на ноги поставлю. Ты сможешь приезжать, когда захочешь. Каждые выходные.
Света затянулась так, что закашлялась. Потом выдохнула дым прямо в сторону свекрови.
— Ох, знала я… Знала, что к этому всё идёт. Приехала забрать ребёнка. Бабушка, значит, спасительница, а мать скотина конченная. Нет, Валентина Степановна, не получится. Моя дочь останется со мной, и точка.
— Но ей плохо! — не выдержала Валентина Степановна, стукнув ладонью по столу. — Ты слепая? Она забитая и несчастная! Ты ночами не приходишь, она одна! Это же опасно!
— Чем опасно? — взвизгнула Светлана. — Мама в соседней комнате! Да и не ваше дело, где я провожу ночи! Устала я, понимаете? От всего устала! От жизни, от работы, от долгов, от этого вечного бардака, от вашего сына, который выкинул нас, как мусор! И от этой вечной ответственности тоже устала! Но она МОЯ! Моя ошибка и моя проблема!
Это была откровенность, от которой стало страшно. В её словах не было любви к ребёнку. Было раздражение и чувство собственности, упрямое и слепое, как у ребёнка, который не хочет делиться игрушкой, даже если она ему не нужна.
— Она не вещь, Света! — закричала Валентина Степановна, вскакивая. — Она живая! И если ты не можешь, надо дать тому, кто может!
— Вон! — прошипела Света, тоже поднимаясь. Её глаза блестели слезами злости. — Вон из моего дома! И чтобы ноги твоей здесь больше не было! Не лезь не в своё дело! Хочешь помогать — заставь платить алименты своего алкаша-сына. А ребёнка не отдам ии за что. Слышишь? Лучше сдохну.
Валентина Степановна уехала, разбитая и униженная. Она видела, как в последний момент Алиса выглянула из-за шифоньера. В её глазах был немой вопрос и… надежда?
Теперь она знала, что договориться нельзя. Света, загнанная в угол жизнью, долгами и обидами, ожесточилась настолько, что готова была ломать дочь, лишь бы насолить свекрови и бывшему мужу.
Оставался один путь. Жёсткий, грязный, чреватый скандалом, на который она, воспитанная в уважении к закону и приличиям, никогда не решилась бы раньше. Но теперь речь шла не о приличиях. Речь шла о маленькой девочке, тонущей в грязи и равнодушии.
Она пошла к юристу. Платный приём в конторе с пафосной вывеской. Молодой парень в дорогом костюме выслушал её историю, полистал сделанные ею фото. Она тайком сняла на телефон и грязь в ванной, и комнатушку, и тарелки на подоконнике, и ногти Алисы.
— Собственно, доказательств жестокого обращения или систематического оставления в опасности недостаточно, — констатировал он. — Грязь, запущенный вид… Суд, особенно если мать пообещает исправиться, выглядеть будет прилично, скорее всего, оставит ребёнка с ней. Даже если ограничат в правах, преимущество будет у второго родителя, отца. А он, как я понимаю, не горит желанием?
— Нет, — прошептала Валентина Степановна.
— Тогда остаётся одно. Накопить доказательства, что мать систематически не ночует дома, оставляя ребёнка с немощной бабушкой. Что условия жизни не меняются. Что есть угроза здоровью — те же воспаления на пальцах, например. Можно зафиксировать у педиатра. Нужны свидетельские показания соседей, если они согласятся. Это долгий процесс и нет гарантии успеха.
— А если… — голос Валентины Степановны дрогнул. — Если просто забрать? Не отдавать, когда она будет у меня в гостях?
Юрист посмотрел на неё строго.
— Кража ребёнка, даже бабушкой, уголовное преступление. Мать подаст заявление, вас быстро найдут. И это окончательно похоронит любые ваши шансы в суде в будущем. И вообще, вы хотите для внучки участи скрываться, жить в бегах?
Нет, она не хотела. Она хотела законности, спокойствия и уверенности.
Валентина вышла из конторы с тяжёлым сердцем, но с решением. Она будет бороться. Пусть долго, изматывающие. Начнёт с алиментов. Заставит Дениса платить исправно, уменьшит финансовый пресс на Светлану. Будет звонить каждый день и записывать разговоры, где Надежда Петровна будет проговариваться о ночных отлучках дочери, о нежелании что-либо делать. Она будет приезжать неожиданно, фиксировать всё на фото и видео. Она найдёт способ поговорить с соседями.
И главное — она будет вытаскивать Алису к себе. Хоть на день, хоть на два. Уговорит, упросит, купит Светлану какой-нибудь дорогой вещью в обмен на выходные с внучкой. Чтобы дать девочке глоток чистого воздуха, нормальной еды, спокойных игр и безусловной любви. Чтобы Алиса знала, что есть другой мир. Есть место, где её ждут, любят и о ней заботятся. Чтобы у неё была точка опоры.
Это будет война на истощение. Война с бывшей невесткой, с равнодушием собственного сына. Но у Валентины Степановны не было выхода. Потому что в той тёмной комнатушке, за шифоньером, сидела её крохотное, почти угасшее счастье. Оно тихо грызло свои ногти.