Фаина Раневская о людях, о театре, о себе - 1 часть (О чем писали советские газеты).

16 сентября 1989

Заставить человека улыбнуться...

• Пожалуй, по известности и популярности мало кто мог сравниться с Фаиной Георгиев­ной Раневской. Даже тогда, ког­да она уже не снималась в ки­но. ее знали и любили. В прошлом году издательство «Искусство» выпустило сборник статей и воспоминаний «О Ра­невской». В данной публикации мы об­ращаемся к необычайно инте­ресному и богатому архиву Ф. Г. Раневской. В нем много воспоминаний актрисы о друзь­ях-товарищах, богатое эписто­лярное наследие. Ф. Г. Раневская была на ред­кость скромным человеком, но с большим чувством собственно­го достоинства. На фотографии, разрезанной пополам (на сохра­нившейся части изображен Юрий Гагарин), рукой Ф. Г. Ра­невской на обороте написано: «Я стояла слева от него, рас­плылась в идиотской улыбке.... Себя на этом фото оторвала. Мне казалось нескромным сто­ять рядом с ним. Теперь жалею, что оторвала. 1975 г. Зима». На фотографии Пастернака на обороте надпись: «Борис Ле­онидович подарил мне фото, ко­торое я прячу, потому что он надписал: «Самому искусству— Раневской». (А в 1981 году она писала: «Нестерпимо горько и больно за моего дорогого род­ного Бориса Леонидовича... Ка­ким же он был добрым и щед­рым»). В своих воспоминаниях, пись­мах и комментариях Ф. Г. Ра­невская предстает не только как художник, но и как тонкий аналитик, умный собеседник, истинный патриот.

О ВОЛОШИНЕ

Вспомнилась встреча с Максимилианом Во­лошиным, о котором я читала в газете, где говорится, что прошло сто лет со дня его рож­дения. Было это в Крыму в голодные трудные го­ды времен гражданской войны и военного ком­мунизма. Мне везло на людей в долгой моей жизни, редкостно добрых, редкостно талантливых. Ни­кого из них уже со мной нет. Сейчас моя жизнь — воспоминания об ушедших. Все эти дни вижу Макса Волошина с его чудесной детской и какой-то извиняющейся улыбкой. Сколько в этом человеке было непо­вторимой прелести! В те годы я уже была актрисой, жила в семье приютившей меня учительницы моей и друга — прекрасной актрисы и человека Пав­лы Леонтьевны Вульф. Я не уверена в том, что все мы выжили бы (а было нас четверо), если бы о нас не заботился Волошин. С утра он появлялся с рюкзаком за спиной. В рюкзаке находились завернутые в газету маленькие рыбешки, называвшиеся комсой, был там и хлеб, если это месиво можно было назвать хлебом, была там и бутылочка с ка­сторовым маслом, с трудом им раздобытым в аптеке. Рыбешки жарили в касторке, это из­давало такой странный запах, что я, от голо­да теряя сознание, все же бежала от этих ка­сторовых рыбок в соседние дворы.

Помню, как он огорчался этим и искал иные возможности меня покормить. Помню его нежнейшую доброту, до сих пор согревающую меня, хотя с того времени прошло более по­лувека. Не могу не думать о Волошине, когда он был привлечен к работе в художественном совете Симферопольского театра. Он пореко­мендовал нам пьесу «Изнанка жизни». И вот мы, актеры, голодные и холодные, так как театр в зимние месяцы не отапливался, жили в атмосфере искусства с такой великой радо­стью, что все трудности отступали. Однажды, когда Волошин был у нас, к ночи началась стрельба оружейная и пулеметная. Мы с Павлой Леонтьевной упросили его не уходить, остаться у нас. Уступили ему комна­ту, утром он принес нам эти стихи «Красная Пасха»: «Зимою вдоль дорог валялись трупы людей и лошадей. И стаи псов въедались им в живот и рвали мясо. Восточный ветер выл в разбитых окнах. А по ночам стучали пуле­меты, свистя, как бич, по мясу обнаженных мужских и женских тел». Это было в Симфе­рополе 21 апреля 1921 года. На заплаканном лице его была написана нечеловеческая мука. Волошин был большим поэтом, чистым, доб­рым человеком.

ОБ АХМАТОВОЙ

Вот что вспоминается. Анна Андреевна лежала в Боткинской боль­нице (в тот период моей жизни я еще могла входить в больницу). Часто ее навещала. Она попросила меня приехать после похорон Пастернака и расска­зать ей все, что я видела. Она спрашивала, как все происходило. Горевала. Смерть Бориса Леонидовича ее очень угне­тала. Я делилась с ней моими впечатлениями и сказала, что была нестерпимая духота, что над нами, над огромной толпой висели свин­цовые тучи, и дождя не было, что гроб несли на руках до самой могилы, что Борис Леони­дович во гробу был величавый, торжествен­ный. Анна Андреевна слушала внимательно, а потом сказала: «Я написала Борису стихи». Запомнила не все, но вот что потрясло меня:

Здесь все принадлежит тебе по праву.

Стеной стоят дремучие дожди.

Отдай другим игрушку мира —славу,

Иди домой и ничего не жди!

Да, висели дремучие дожди, и мысли у всех нас были о славе, которая ему больше не нужна... В Комарове она вышла проводить меня за ограду дачи, которую она звала «моя будка». Я спешила к себе в Дом отдыха, опаздыва­ла к ужину, она стояла у дерева, долго смот­рела мне вслед. Я все оборачивалась, она помахала рукой, позвала вернуться. Я подбежала. Она просила меня не исчезать надолго, приходить чаще, но только во вто­рую половину дня, так как по утрам она ра­ботает, переводит. Когда я пришла к ней на следующий день, она лежала. Окно было занавешено. Я поду­мала, что она спит.

— Нет, нет, входите, я слушаю музыку, в темноте лучше слышится.

Она любила толчею вокруг, называла ско­пище гостей «станция Ахматовна». Когда я за­ставала ее на даче в одиночестве, она гово­рила: «Человека забыли!». Когда тяжко забо­лела Н. Ольшевская — ее близкий друг, она сказала: «Болезнь Нины — большое мое горе». Она любила семью Ардовых и однажды в Ленинграде сказала, что собирается в Москву, домой, к своим, к Ардовым. ...В Ташкенте писала пьесу, в которой предвосхитила все, что с ней сделали в 46-м году, потом пьесу сожгла. Через много лет восста­новила по памяти. В Комарове читала мне вновь отрывки из этой пьесы, в которой я многого не понимала, не постигала ее философию, но ощущала, что это нечто гениальное. (Пьеса не была закон­чена.— М. Г.) Она спросила, могла бы такая пьеса быть поставлена в театре? В Ташкенте она звала меня часто с ней гу­лять. Мы бродили по рынку, по старому го­роду. Ей нравился Ташкент, а за мной бежа­ли дети и хором кричали: «Муля, не нервируй меня». Это очень надоедало, мешало мне слу­шать ее. К тому же я остро ненавидела роль, которая принесла мне популярность. Я об этом сказала Анне Андреевне. «Не огорчай­тесь, у каждого из нас есть свой Муля!» Я спросила: «Анна Андреевна, а что у вас «Му­ля»?». Она подумала и сжала руки под темной вуалью. (Речь идет об известном стихотворе­нии Ахматовой «Сжала руки под темной ву­алью...».— М. Г.). Я закричала: «Не кощунст­вуйте!».

— Вот, вам известен еще один эпизод...— ответила она тихо.

В первый раз. придя к ней в Ташкенте, я застала ее сидящей на кровати. В комнате было холодно, на стене следы сырости. Была глубокая осень, от меня пахло вином.

— Пока мне не отрубили голову, я истоплю вам печку.

— У меня нет дров,— сказала она весело.

— Я их украду!

— Если вам это удастся — это будет ми­ло,— ответила она.

Большой каменный саксаул не влезал в печ­ку. Я стала просить на улице незнакомых лю­дей разрубить эту глыбу. Нашелся добрый че­ловек, столяр или плотник, у него за спиной висел ящик с топором и молотком. Пришлось сознаться, что за работу мне платить нечем. «А мне и не надо денег, вам будет тепло, и я рад за вас буду, а деньги — что, деньги — это еще не все!» Я скинула пальто, положила в него краде­ное добро и вбежала к Анне Андреевне. «А я сейчас встретила Платона Каратаева».—«Рас­скажите».— «Спасибо, спасибо»,— повторяла она. Это относилось к нарубившему дрова. У нее оказалось немного картошки. Мы ее сварили и съели. Я никогда не встречала более кроткого, непрезентабельного человека, чем она. В Ташкенте мы были приглашены обе к ме­стной жительнице. Сидели в комнате комфор­табельной городской квартиры. В комнату во­шел большой баран с видом человека, идуще­го по делу. Не глядя на нас, он прошел в сад. Это было неожиданно и странно.

И потом через много лет она говорила: «А вы помните, как в комнату пришел баран и как это было удивительно; почему-то я не могу за­быть этот вход барана». Я пыталась объяснить это неизгладимое впечатление с помощью психоанализа. «Оставь­те, вы же знаете, что я ненавижу Фрейда»,— рассердилась она. Одно время я записывала все, что она го­ворила. Она это заметила, попросила показать ей мои записи. «Вы себе представить не мо­жете, Анна Андреевна»,— сказала я ей. «Ма­дам, вам 11 лет и никогда не будет 12»,— ответила она и долго смеялась. Я растапливала дома печку и по ошибке вместе с другими бумагами сожгла все, что записала, а сколько там было замечатель­ного!..В 46-м году я к ней приехала. Она откры­ла мне дверь, потом легла, тяжело дышала. Об этом мы не говорили. Через какое-то вре­мя она стала выходить на улицу и, подведя меня к газете, прикрепленной к доске, сказа­ла: «Сегодня хорошая газета, меня не руга­ют». Долго молчала. «Скажите, Фаина, зачем понадобилось всем танкам проехать по груд­ной клетке старой женщины?» Опять помол­чала. Я пригласила ее пообедать. «Хорошо, но только у вас в. номере». Очевидно, боялась встретить знающих ее в лицо. В один из Этих страшных ее дней спросила: «Скажите, вам жаль меня?» «Нет»,— сказала я, боясь запла­кать. «Умница, меня нельзя жалеть».

Про чудесного писателя, которого, навер­ное, хотела видеть в числе друзей, сказала: «Знаете, о моей смерти он расскажет в при­даточном предложении, извинится, что куда-то опоздал, потому что трамвай задавил Ахма­тову, он не мог продраться через толпу, пошел другой стороной». Однажды сказала: «Что за мерзость антисе­митизм, это для негодяев — вкусная конфета, я не понимаю, что это, бейте меня, как собаку, все равно не пойму». Иногда она бранила, меня, я огрызалась. Она говорила: «Наша фирма — «Два петуха!» Там, куда приходила Анна Андреевна в Ташкенте, где я жила с семьей во время вой­ны, во дворе была громадная злая собака. Ан­на Андреевна боялась собак. Ее загоняли в будку. Потом, при виде Анны Андреевны со­бака сама пряталась по собственной инициа­тиве. Анну Андреевну это очень забавляло. «Обратите внимание — собака при виде меня сама уходит в будку». Она была удивительно доброй. Такой она была с людьми скромными, неустроенными. К ней прорывались все, жаждущие ее видеть, слышать. Ее просили читать, она охотно ис­полняла просьбы. Но если в ней появлялась отчужденность, она замолкала. Лицо, непов­торимо прекрасное, делалось внезапно суро­вым. Я боялась, что среди слушателей ока­жется невежественный нахал...

Я отдыхала с Анной Андреевной в доме пи­сателей «Голицыно». Мы сидели в лесу на пнях. К ней подошла седая женщина, она на­звала себя поэтом, добавив, что пишет на ев­рейском языке и что ее зовут «еврейской Ах­матовой». «Тогда приходите ко мне сегодня же к вечеру, дайте мне ваши стихи, и я их пе­реведу». Они условились о встрече. (Речь идет о поэтессе Рахиль Баумволь, чьи стихи пере­водила А. Ахматова.— М. Г.). Однажды я позвонила ей по телефону. Она была в Москве. Я сказала ей, что сегодня ви­дела во сне Пушкина. Она крикнула в труб­ку: «Иду!» Примчалась на такси, чтоб услы­шать мой сон. Арсения Тарковского очень любила и цени­ла и как человека, и как поэта. Арс. Тарков­ский прислал мне свою последнюю книжку стихов. Я позвонила, благодарила. Он мне сказал: «Нет Анны Андреевны, мне некому теперь читать мои стихи». Умирая, А. Ахматова кричала: «Воздуха, воздуха!». Доктор сказала, что, когда ей в вену ввели иглу с лекарством, она уже была мерт­вой. Смерть Анны Андреевны — непривычное, свежее мое горе. В гробу ее не видела, вижу перед собой ее живую. Ленинград без Ахматовой для меня поблек, не могу себя заставить съездить на ее холмик, взглянуть. У меня в ушах ее голос, смех. В Комарове в прошлом году я бежала к ней, она, увидев меня из окна, протягивала руки и говорила: «Дайте мне Раневскую!» Меня спрашивают, почему я не пишу об Ахматовой, ведь вы дружили. Отвечаю: «Не пишу, потому что очень люблю ее!» Я никогда не обращалась к ней на «ты». Мы много лет дружили, но я просто не могла бы обратиться к ней так фамильярно. Она была великой во всем. Я видела ее кроткой, мягкой, заботливой. И это в то вре­мя, когда ее терзали.

ИЗ ПЕРЕПИСКИ

Раневская писала своим близким и друзьям под копирку, поэтому многие письма сохрани­лись в ее архиве.

Ахматовой А. А, (написано под диктовку) 28.VIII. 45 г.

Спасибо, дорогая, за Вашу заботу и внима­ние и за поздравление, которое пришло на третий день после операции, точно в день мое­го рождения, в понедельник. Несмотря на то, что я нахожусь в лучшей больнице Союза, я все же побывала в дантовом аду, подробности которого давно извест­ны. Вот что значит операция в мои годы со слабым сердцем. На вторые сутки было сов­сем плохо, и вероятнее всего, что если бы я была в другой больнице, то уже не могла бы диктовать это письмо. Опухоль мне удалили, профессор Очкин предполагает, что она была незлокачествен­ная, но сейчас она находится на исследовании. В ночь перед операцией у меня долго сидел Качалов В. И., мы говорили о Вас. Я очень терзаюсь кашлем, вызванным нар­козом, глубоко кашлять с разрезанным живо­том — непередаваемая пытка. Поклонитесь моим подругам. У меня больше нет сил диктовать. Дайте им прочитать мое письмо. Сестра, которая пишет под мою диктовку, очень хорошо за мной уха­живает и помогает мне. Я просила Таню Тэсс Вам дать знать результат операции. Обнимаю Вас крепко и благодарю. Мой адрес: улица Грановского, Кремлев­ская больница, хирургическое отделение, па­лата 52. Ваша Фаина (рукой Раневской).

Окончание - ЗДЕСЬ.

О ЧЕМ ПИСАЛИ СОВЕТСКИЕ ГАЗЕТЫ