Осень в Ленинграде в тот год выдалась на редкость тёплой и золотой. Но для нас, курсантов училища военных сообщений, она окрасилась в цвет пороха и старых киноплёнок. Учёбу, пусть и ненадолго, отменили. Вернее, заменили на другую – нам предстояло стать частью истории, которую снимал сам Сергей Бондарчук.
Его грандиозная киноэпопея «Красные колокола» по книге Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир» требовала живого, дышащего мятежем города. И Ленинград, с его дворцами-крепостями и широкими площадями, идеально подходил на роль Петрограда 1917 года.
Нас, несколько тысяч человек – курсантов почти всех военных училищ города и просто ленинградцев, – погрузили в другую эпоху. Выдача обмундирования напоминала пункт формирования ополчения: вот тебе бескозырка и бушлат матроса Балтфлота, вот – потрёпанная кепка и куртка рабочего Путиловского завода. В руки дали «винтовки образца 1891 года» – знаменитые «мосинки». Они были тяжёлые, пахли машинным маслом и… были абсолютно пусты. Затворы бряцали с удовлетворительным металлическим лязгом, но стрелять из них, конечно, было нельзя.
Первым местом службы стала Дворцовая площадь. Её преобразили до неузнаваемости. Грузовики, обтянутые брезентом, «баррикады» из ящиков, растяжки с кумачовыми лозунгами на дореволюционной орфографии. И море людей в серо-синей форме. Бондарчук, внушительный, с громовым голосом, руководил этой человеческой стихией, как адмирал. Он не просто расставлял нас – он создавал картину: «Вторая рота – к арке! Матросы, больше решительности! Рабочие, сгруппируйтесь у Александровской колонны, вы только что взяли Зимний!».
А потом появились Они. Джон Рид – Франко Неро. Высокий, удивительно гармоничный в своей шляпе и кожаном пальто, он проходил сквозь наши ряды, и камера неотрывно следовала за ним. Его глаза, умные и внимательные, будто и вправду впитывали картину революции. А рядом – Луиза Брайант, Сидни Ромм. Хрупкая, но с steely glint в глазах. Мы, обалдевшие курсанты, старались не пялиться, изображая из себя грозных победителей старого мира.
На Марсовом поле строили трибуны, и мы, уже как «вооружённый народ», слушали пламенные речи. Говорили не Неро и не Ромм (мы их, знаменитостей, видели лишь мельком, как золотых рыб в аквариуме), а дублёры. Но атмосфера была электрической. Холодный ветер с Невы, серое небо, море людей в стилизованной под 1917-й одежде — и сам начинал верить, что участвуешь в чём-то грандиозном, а не просто отлыниваешь от тактики.
Петропавловская крепость встретила нас своими суровыми казематами. Здесь мы были то ли гарнизоном, то ли восставшими узниками. Эпизоды снимали урывками, но даже ожидание было в удовольствие. Не учиться же! Грелись у полевых кухень, где наливали горячий, жирный суп, обсуждали, видели ли самого Бондарчука в кадре (нет, не видели), и ловили взгляды ленинградских девушек, тоже загримированных под работниц и сестёр милосердия.
Когда спустя несколько дней съёмки закончились и мы сдали свои матросские бушлаты и бутафорские винтовки, наступило лёгкое похмелье. Возвращаться к конспектам и уставам было странно. В карманах гимнастёрок лежали не только пачки «Беломора», но и клочки бумажек с автографами «боевых товарищей» из других училищ. А главное – осталась уверенность, что мы прикоснулись к чему-то грандиозному. Не только к большому кино, но и к той самой Истории, которая когда-то, задолго до нас, и вправду гремела на этих площадях.
И остались фотографии. Чёрно-белые, чуть зернистые. На них мы – молодые, суровые, с винтовками наперевес, на фоне знакомого, но неузнаваемого Ленинграда-Петрограда. Мы в этой истории навсегда. Не как статисты, а как часть того самого «мира, который потрясли». Осень 81-го. Отличные были каникулы.