– Ну вот здесь, Галина Викторовна, галочка стоит, видите? Просто подпись поставьте и всё. Мы уже с нотариусом предварительно договорились, он время зарезервировал на вторник. Вам даже в очередях сидеть не придется, мы вас на машине отвезем и привезем, с комфортом.
Марина, невестка Галины Викторовны, говорила быстро, напористо, словно боялась, что если сделает паузу, то собеседница передумает. Она подвинула по клеенчатой скатерти стопку бумаг поближе к свекрови и заискивающе улыбнулась. Улыбка вышла какой-то натянутой, не добравшейся до глаз, которые оставались холодными и расчетливыми.
Галина Викторовна медленно отложила в сторону пучок укропа, который перебирала для засолки, вытерла руки о передник и нацепила на нос очки. Солнце, пробивающееся сквозь густую листву старой яблони, падало на веранду пятнами, играя бликами на документах.
– Куда ты так торопишься, Марина? – спокойно спросила она, не прикасаясь к бумагам. – Чай еще не остыл, оладьи на столе горячие. А ты мне сразу – подписывай. Что подписывать-то? Дарственную?
– Конечно, дарственную! – воскликнула Марина, всплеснув руками, на которых сверкал свежий маникюр. – Мы же обсуждали в прошлый раз. Это для Тёмочки, для внука вашего единственного. Чтобы у мальчика будущее было обеспечено. Вы же понимаете, сейчас время такое нестабильное. А недвижимость – это актив. Пусть будет на него записана, нам всем спокойнее станет.
Сын Галины Викторовны, Антон, сидел на другом конце стола и старательно размешивал сахар в чашке, позвякивая ложечкой. Он не поднимал глаз на мать, и эта его сутулая спина, опущенные плечи говорили Галине Викторовне больше, чем любые слова. Ему было стыдно. Или неловко. Но перечить жене он не смел.
Галина Викторовна сняла очки и посмотрела в сад. Взгляд её скользнул по аккуратно подстриженным кустам смородины, по ровным грядкам с клубникой, по крепкой теплице, в которой уже краснели помидоры. Потом она посмотрела на сам дом – двухэтажный, добротный, из светлого бруса, с резными наличниками, которые она заказывала у мастера в соседней деревне.
– Спокойнее, говоришь? – переспросила она, и в голосе её появились стальные нотки, которые обычно пугали подчиненных на заводе, где она тридцать лет проработала начальником цеха. – А кому неспокойно-то? Мне вот очень даже спокойно. Дача на мне, я здесь хозяйка. Тёма приезжает, дышит воздухом. Вы приезжаете на шашлыки. Что изменится от того, что в бумажке будет другая фамилия стоять?
– Галина Викторовна, ну вы же не молодеете! – Марина тут же прикусила язык, поняв, что ляпнула лишнее, и попыталась исправиться. – Я имею в виду, что здоровье – штука непредсказуемая. Зачем потом эта волокита с наследством, нотариусы, налоги, полгода ждать... А так оформим сейчас, и всё – имущество в семье. Вы же всё равно здесь живете, никто вас не гонит. Просто юридическая формальность.
– Формальность... – Галина Викторовна усмехнулась. – А помнишь, Марина, как эта «формальность» строилась?
Она обвела рукой пространство вокруг.
– Нет, вы, наверное, не помните. Вас тогда еще и в проекте нашей семьи не было. А Антон помнит. Правда, сынок?
Антон перестал звенеть ложкой и глухо кашлянул.
– Мам, ну зачем сейчас это? – пробормотал он.
– А затем, что память у некоторых короткая стала.
Галина Викторовна встала и подошла к перилам веранды. Воспоминания нахлынули на неё плотной, осязаемой волной. Это сейчас здесь был газон и альпийская горка. А двадцать пять лет назад, когда им выделили этот участок от предприятия, здесь было болото. Настоящее, чавкающее болото, заросшее ивняком и осокой.
Муж Галины тогда уже болел, спина не давала ему поднимать тяжести. И основная нагрузка легла на неё. Она помнила, как они с двенадцатилетним Антоном таскали щебень ведрами, чтобы отсыпать дорогу к участку, потому что грузовик не мог проехать – вяз. Помнила, как сама, своими руками, копала дренажные канавы, стоя по колено в грязной жиже, в резиновых сапогах, которые натирали ноги до кровавых мозолей.
Денег в девяностые не было совсем. Строились не то что годами – десятилетиями. Каждый кирпич, каждая доска доставались с боем, по бартеру, через знакомых. Галина Викторовна экономила на всем. Она годами не покупала себе новой одежды, перешивала старые платья, штопала колготки, лишь бы купить цемент или машину песка.
– Я этот фундамент, Марина, слезами поливала, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Когда у нас сруб повело первой зимой, я думала, руки на себя наложу. Столько сил было вложено. Но мы выправили. Домкратами поднимали, клинья вбивали. Я тогда работала на двух ставках, чтобы нанять плотников крышу перекрыть. Антон, ты помнишь, как мы с тобой вагонку лаком покрывали? Ты тогда надышался, голова болела, я тебя молоком отпаивала.
– Помню, мам, – голос сына звучал глухо.
– А теперь вы хотите, чтобы я это всё просто так взяла и переписала? На семилетнего ребенка? Которым, по закону, до совершеннолетия распоряжаются родители. То есть вы.
Марина раздраженно фыркнула, поправляя прическу. Ей явно не нравился этот экскурс в историю. Для неё дача была просто объектом. Удобным, дорогим, расположенным в престижном теперь районе, где сотка земли стоила как крыло самолета. Она не видела за этими стенами ни бессонных ночей, ни сорванных спин, ни той любви, с которой Галина Викторовна высаживала каждую яблоньку.
– Галина Викторовна, ну что вы драматизируете? – голос невестки стал жестче. – Мы же не чужие люди. Мы семья. Мы хотим как лучше. Тёме скоро в школу, потом институт. Это его стартовый капитал, гарантия его будущего. Вы же любите внука? Или вам жалко для родной кровинки?
– Люблю, – кивнула Галина Викторовна, возвращаясь за стол. – Именно поэтому и не перепишу. Потому что пока дача моя – она будет стоять. А как только она станет вашей...
Она замолчала, пристально глядя на невестку. Марина отвела взгляд, и в этом движении сквозило что-то виноватое и одновременно злое.
– Что «нашей»? – взвилась невестка. – Вы нас за кого держите? Мы что, пропьем её? Мы ремонт хотим сделать! Современный! А вы не даете. Вон, хотели окна пластиковые поставить – вы уперлись: «дерево дышит». Хотели сайдингом обшить – вы опять: «некрасиво». А если дом будет на Тёму оформлен, мы сможем спокойно вкладываться, зная, что это для сына, а не... не впустую.
– Впустую, значит? – Галина Викторовна прищурилась. – То есть сохранять дом, который простоял двадцать лет и еще сто простоит, это впустую?
Разговор заходил в тупик. Напряжение на веранде сгустилось так, что, казалось, вот-вот грянет гром, хотя на небе не было ни облачка. В этот момент на крыльцо вбежал семилетний Тёма, чумазый, счастливый, с сачком в руках.
– Бабушка! Смотри, какую я бабочку поймал! Огромную!
Галина Викторовна тут же переменилась в лице, улыбка стала мягкой, настоящей.
– Какой ты молодец, Тёмочка! Только отпусти её, ладно? Ей же летать надо, к деткам своим.
– Ладно! – мальчик легко согласился и убежал обратно в сад.
Марина воспользовалась паузой, чтобы сменить тактику. Она решила надавить на жалость.
– Послушайте, мама... – она впервые за день назвала свекровь мамой, что было верным признаком того, что сейчас будет ложь. – У нас ситуация сложная. Антон работу хочет менять, там перспективы, но зарплата поначалу будет серой. Ипотеку нам не одобрят на расширение. А мы в своей двушке уже друг у друга на головах сидим. Тёме комната нужна отдельная. Если дача будет на нас... то есть на Тёме, мы сможем показать её как актив в банке. Или...
– Или продать, – закончила за неё Галина Викторовна.
Повисла тишина. Марина покраснела пятнами. Антон сжался, словно ожидая удара.
– Нет! – слишком громко возразила невестка. – Никто не собирается продавать! Просто... ну, может, часть участка. У вас же двадцать соток! Зачем вам столько? Вы же устаете, спина болит. Оставим дом и баньку, а десять соток, те, что к лесу ближе, можно отмежевать и продать. Этих денег как раз хватит нам на первый взнос за трешку. Разве это плохо? И вам легче, и внуку жилье.
Галина Викторовна медленно сняла очки и положила их на стол, прямо поверх «дарственной».
– Вот мы и добрались до сути, – сказала она тихо. – Значит, отрезать кусок. Продать. А то, что там сад, который я десять лет растила? Там вишни, там малина сортовая. Это под бульдозер?
– Да купим мы вам эту малину на рынке! – не выдержала Марина, сорвавшись на крик. – Вечно вы со своими грядками носитесь, как с писаной торбой! Мир изменился! Земля должна деньги приносить, а не радикулит! Мы молодая семья, нам жить надо сейчас, а не когда мы на пенсию выйдем! Вы эгоистка, Галина Викторовна! Сидите на своих сотках, как собака на сене. И сами толком не пользуетесь, и детям не даете!
– Марина! – Антон попытался остановить жену, но ту уже понесло.
– А что Марина?! Я правду говорю! Ты посмотри на этот дом! Он же морально устарел! Печка эта русская – полкухни занимает, пыль, сажа! Туалет на улице был до прошлого года, пока мы септик не поставили! Мы, кстати, за него платили! Антон платил! Имеем право!
Галина Викторовна сидела неподвижно. Каждое слово невестки ударяло больно, в самое сердце. Но внешне она оставалась скалой.
– Септик, говоришь? – спокойно переспросила она. – Антон, достань-ка из серванта папку синюю.
Антон удивленно посмотрел на мать, но встал и вошел в дом. Через минуту он вернулся с папкой.
– Открой, – скомандовала мать. – Последний файл.
Антон достал бумаги.
– Чек на септик, договор подряда... – прочитал он. – Оплачено... Ивановой Г.В.
Он поднял растерянные глаза на жену.
– Марин, ты же говорила, что это ты оплатила с премии? Что ты перевела деньги фирме?
Марина замялась, её глаза забегали.
– Ну... я собиралась! Но там карта заблокировалась, и я попросила твою маму внести, а потом я ей отдавала! Наличными! Вы что, не помните, Галина Викторовна? Я вам в конверте привозила!
– Не было никакого конверта, Марина, – голос свекрови звучал уставшим. – Я оплатила септик со своих пенсионных накоплений. И забор в прошлом году тоже я ставила. И крышу перекрывала три года назад тоже я. Вы приезжаете сюда отдыхать. Вы привозите мясо, уголь, пиво. Но вы никогда не вложили в этот дом ни рубля по-настоящему.
– Да как вы смеете меня во вранье обвинять! – взвизгнула невестка. – Антон, ты кому веришь? Мне или маразму своей матери?! Она просто забыла!
– Я ничего не забыла, – Галина Викторовна встала. Она вдруг показалась очень высокой и значительной, несмотря на свой возраст и домашний халат. – Я помню, как строила этот дом. Я помню каждый гвоздь. И я прекрасно помню, Марина, наш разговор месяц назад, когда ты думала, что я сплю в гамаке, а ты разговаривала по телефону с риелтором.
Лицо Марины стало пепельно-серым.
– Вы подслушивали? – прошептала она.
– Я просто была у себя дома. И слышала, как ты узнавала стоимость сотки земли в нашем поселке. И как спрашивала, сколько можно выручить за дом, если продать его «как есть», под снос.
Антон медленно повернулся к жене.
– Под снос? – переспросил он. – Марин, ты хотела снести дом? Мамин дом? Который мы с отцом...
– Да потому что он рухлядь! – заорала Марина, понимая, что терять нечего. – Этот участок стоит двадцать миллионов! Двадцать! А мы живем в клетушке! Да, я хотела продать! Купить нормальную квартиру в центре, машину, дачу маленькую, но современную, каркасную, без этих ваших вечных огородов! Я о нас думала! О Тёме! А вы вцепились в свои бревна гнилые!
– Вон, – тихо сказала Галина Викторовна.
– Что? – Марина осеклась.
– Вон из моего дома. Забирай свои бумаги, свою «дарственную», садись в машину и уезжай.
– Вы не имеете права! Здесь прописан мой муж! – Марина попыталась уцепиться за последнюю соломинку.
– Твой муж может остаться, если захочет, – Галина Викторовна посмотрела на сына. – А тебя я здесь видеть не хочу. Ноги твоей чтобы тут не было. И внука я сама буду навещать, когда сочту нужным. А шантажировать меня ребенком я не позволю.
Марина схватила сумку, сгребла со стола бумаги.
– Поехали, Антон! – крикнула она. – Ты слышал? Нас выгоняют! Твоя мать выжила из ума!
Антон сидел, опустив голову на руки. Плечи его дрожали.
– Антон! – рявкнула жена.
Он медленно поднял голову. В глазах его стояли слезы. Он посмотрел на жену, потом на мать, потом на старую яблоню, под которой когда-то учился ходить.
– Езжай, Марина, – сказал он тихо. – Я останусь. Мне надо маме помочь. Клубнику полить надо. Жара стоит.
– Что?! – Марина задохнулась от возмущения. – Да вы... да вы оба... Предатели! Оставайтесь в своем болоте!
Она выскочила с веранды, громко топая каблуками по деревянным ступеням. Через минуту послышался звук заводящегося мотора, хлопок дверью, и машина, взвизгнув шинами по гравию, унеслась прочь.
На веранде стало тихо. Только шмель гудел где-то в цветах, да тикали старые ходики на стене.
Галина Викторовна опустилась на стул, чувствуя, как уходят силы. Руки предательски задрожали. Антон встал, подошел к матери и неуклюже обнял её за плечи, прижавшись щекой к её седым волосам.
– Прости, мам, – прошептал он. – Прости меня. Я дурак. Я просто... я так устал от её скандалов. Думал, уступим, и будет тихо.
– Не будет тихо, сынок, если совесть продать, – гладя его по руке, ответила Галина Викторовна. – Дом – это не стены. Это душа. Разве можно душу на квадратные метры менять?
– Нельзя, – согласился он. – Мам, а помнишь, как мы печку клали? Печник дядя Вася всё ругался, что кирпич кривой?
– Помню, – улыбнулась она, вытирая непрошеную слезу. – Хорошая печка вышла. Теплая.
– Я дров наколю, – сказал Антон, выпрямляясь. – Вечером протопим. И Тёму я завтра заберу. Пусть здесь лето живет. Без Марины. Ей подумать надо. А Тёмке здесь лучше. Он вон бабочек ловит.
В этот момент из сада выбежал Тёма, который и не заметил скандала взрослых.
– Пап! Бабуль! Там ежик пришел! Молоко пить! Идем скорее!
Галина Викторовна посмотрела на внука, на сына, на свой сад, залитый закатным солнцем. Страх и обида отступили. Осталась только усталость и глубокое, спокойное чувство правоты. Она отстояла не просто недвижимость. Она отстояла память, труд и право жить по своим правилам на своей земле.
– Идем, Тёмочка, – сказала она, поднимаясь. – Ежика надо покормить. А потом оладьи будем есть. Со сметаной.
Они пошли в сад, где под старым кустом жасмина фыркал ежик, где пахло нагретой землей и укропом, и где каждый листок знал, чьи руки его вырастили. И никакие бумаги с гербовыми печатями не могли этого изменить.
Подписывайтесь на канал, чтобы читать больше жизненных историй. Не забудьте поставить лайк и поделиться своим мнением в комментариях.