– А эту стенку мы, наверное, снесем. Я всегда мечтала о просторной кухне-гостиной, чтобы свет падал прямо на обеденный стол, – женский голос звучал уверенно, по-хозяйски, с теми нотками безапелляционности, которые обычно не терпят возражений.
Я замерла в дверном проеме, так и не переступив порог собственной, казалось бы, родной квартиры. В прихожей пахло чужими духами – резкими, цветочными, с примесью чего-то сладкого, и этот запах перебивал родной аромат старых книг и маминой выпечки, который, казалось, въелся в эти стены за тридцать лет.
– Лариса, может, не стоит так кардинально? – послышался неуверенный голос отца. – Все-таки несущая стена, да и грязи будет много...
– Сережа, ну что ты как маленький! – перебила его Лариса, выходя в коридор и наконец заметив меня. На ее лице на мгновение мелькнула растерянность, но тут же сменилась дежурной, приклеенной улыбкой. – Ой, Алиночка пришла! А мы тут с папой планируем небольшое обновление. Проходи, чего застыла?
Я медленно сняла туфли, стараясь унять дрожь в руках. Эта квартира, трешка в сталинском доме с высокими потолками, была для меня местом силы. Здесь я выросла, здесь жили мы с родителями, пока они не решили разъехаться. Вернее, пока мама, устав от вечного папиного «поиска себя» и лежания на диване, не собрала вещи и не уехала жить в свой маленький загородный домик, оставив отца здесь «подумать о жизни». Подумал он быстро – через полгода привел Ларису.
– Обновление? – переспросила я, проходя в комнату. – Вы же вроде только обои переклеили год назад.
Лариса картинно взмахнула руками, на пальцах сверкнули кольца.
– Обои – это ерунда! Мы хотим продать эту квартиру и купить дом. Большой, современный, с участком. Сереже нужен свежий воздух, у него сосуды. Да и мне тесно в этих бетонных коробках. Мы уже и вариант присмотрели, просто сказка, а не дом!
Меня словно ледяной водой окатило. Продать? Эту квартиру?
– Подождите, – я посмотрела на отца, который старательно изучал узор на ковре, избегая моего взгляда. – Пап, ты ничего не хочешь мне сказать? Эта квартира вообще-то мамина. Ну, и твоя, конечно, но мама... Вы с ней это обсуждали?
Отец кашлянул, поерзал в кресле.
– Алина, ну мы же семья. Маме там, на даче, хорошо, воздух, огород. Зачем ей эта громадина в центре? А нам с Ларисой нужно развиваться, двигаться дальше. Деньги с продажи поделим: купим дом, а остаток маме отдадим, пусть баньку себе построит.
– Сережа прав, – подхватила Лариса, подходя к отцу и кладя руку ему на плечо. – Твоя мама – женщина одинокая, ей много не надо. А у нас планы, бизнес хотим открыть. Да и потом, я тут столько сил вложила! Уют создавала, шторы шила, ремонт мы делали на мои деньги, между прочим. Так что я тоже имею право голоса.
– На твои деньги? – я почувствовала, как закипает злость. – Лариса, ты поклеила обои в коридоре. Это не дает права продавать квартиру.
– Не только обои! – взвизгнула мачеха, и маска добродушия начала сползать. – Мы тут живем уже три года! Это совместно нажитое имущество, по факту. Я консультировалась с юристом. Если супруги проживают в квартире и вкладываются в ее улучшение, то второй супруг имеет право на долю. Мы окна поменяли? Поменяли. Сантехнику новую поставили? Поставили. Так что не надо тут из себя хозяйку строить.
Я посмотрела на отца. Он сидел, ссутулившись, и молчал. Как всегда. Всю жизнь за него все решали женщины: сначала его мама, потом моя мама, теперь вот Лариса.
– Я поговорю с мамой, – отрезала я и вышла из комнаты, не желая продолжать этот балаган.
До маминого поселка я ехала и думала. Ситуация выглядела скверно. Мама у меня человек мягкий, интеллигентный, конфликтов не выносит физически. Если отец начнет давить, ныть, жаловаться на здоровье, а Лариса подключит свою напористость, мама может просто махнуть рукой и подписать что угодно, лишь бы ее оставили в покое. «Пусть забирают, лишь бы не ругались», – это было в ее духе.
Мама встретила меня в саду, среди кустов смородины. Она выглядела спокойной и умиротворенной, совсем не такой, как в городе.
– Мам, они квартиру продавать собрались, – выпалила я сразу, едва мы сели пить чай на веранде.
Мама вздохнула, опуская чашку на блюдце. Тонкий звон фарфора прозвучал как набат.
– Я знаю, Аля. Сергей звонил вчера. Говорил, что им тесно, что Лариса хочет дом.
– И что ты ответила?
– Я сказала, что мне нужно подумать. Сережа говорит, что Лариса настроена решительно. Она утверждает, что у нее есть права, что она через суд докажет, что квартира теперь общая, потому что они там какой-то дорогой ремонт сделали. Грозится, что если я не соглашусь по-хорошему, они отсудят половину, а остальную половину продадут «черным риелторам» или цыганам, и я вообще ничего не получу.
Я сжала кулаки так, что побелели костяшки. Шантаж. Классический, грязный шантаж.
– Мам, какой ремонт? Они унитаз поменяли и ламинат в спальне положили. Это не капитальные вложения, которые увеличивают стоимость жилья в разы. Это текущий ремонт.
– Алина, я не хочу судов, – мама потерла виски. – У меня давление. Может, пусть продают? Отдадут мне часть денег, я здесь крышу перекрою...
– Нет, – твердо сказала я. – Это не просто квартира. Это твое имущество, твое обеспечение на старость. Это, в конце концов, мое наследство. Лариса там никто. И я это докажу. Где документы на квартиру? Та старая папка?
– В серванте, в нижней полке, – махнула рукой мама. – Но что ты там найдешь? Квартиру мы получали еще при Советском Союзе, потом приватизировали. Вроде как на всех... Или нет? Я уже не помню деталей, столько лет прошло.
Я достала пухлую папку с пожелтевшими бумагами. Сердце колотилось. Если квартира приватизирована на двоих с отцом в равных долях, то Лариса, как его законная жена, действительно может крутить им как хочет. Отец подарит ей свою долю, и начнется ад. Но если там есть какие-то нюансы...
Я начала перебирать бумаги. Свидетельства о рождении, старые квитанции, дипломы... Вот оно. Договор передачи жилого помещения в собственность. Дата: 1993 год.
Я вчитывалась в строчки, боясь упустить главное. И вдруг мне захотелось рассмеяться. Громко, истерично.
– Мама, – позвала я. – А ты помнишь, как проходила приватизация?
– Смутно, дочка. Помню, что папа твой тогда как раз машину хотел купить, «Волгу». Мечтал о ней. И деньги нужны были срочно, он занимал у кого-то... А что?
– А то, что папа тогда отказался от участия в приватизации, – я помахала документом. – Вот его заявление. Он отказался в твою пользу. Квартира приватизирована только на тебя. Единоличная собственность.
Мама удивленно моргнула.
– Да? А я думала... Он ведь там прописан.
– Прописка дает право пользования, но не владения, – объяснила я, чувствуя, как расправляются плечи. – Он имеет право там жить пожизненно, так как отказался от приватизации. Но продать, разменять, подарить или заложить он не может ничего. Ни сантиметра. И уж тем более Лариса.
– Но Лариса говорит, что раз они в браке, то все имущество общее...
– Имущество, нажитое *в браке*. А эта квартира стала твоей собственностью задолго до появления Ларисы. И даже до их брака с папой. Это твое личное имущество. Никакой суд не признает за Ларисой права собственности из-за переклеенных обоев. Для этого нужно, чтобы они сделали капитальную реконструкцию, перестроили дом или надстроили этаж, что существенно увеличило бы стоимость объекта. А замена окон – это ерунда.
На следующий день я взяла на работе отгул. Мне нужно было подготовиться. Я съездила к юристу, чтобы закрепить свою уверенность, получила свежую выписку из реестра недвижимости, подтверждающую, что мама – единственный собственник. Юрист, пожилой мужчина с хитрым прищуром, подтвердил каждое мое слово.
– Девушка, гоните эту даму в шею, – сказал он, возвращая документы. – С юридической точки зрения у нее прав на эту жилплощадь не больше, чем у меня. А насчет угроз про продажу доли – блеф. Отцу вашему нечего продавать, у него нет доли.
Вечером я поехала в квартиру. Я знала, что разговор будет тяжелым, но отступать было некуда.
В квартире царил хаос. Коробки громоздились уже и в коридоре. Лариса ходила с рулеткой, что-то громко обсуждая по телефону.
– Да, риелтор будет завтра в десять. Мы готовы показать. Цена? Ну, мы поставим повыше, ремонт-то дизайнерский...
Я захлопнула дверь, отрезая шум подъезда. Лариса осеклась, увидев меня.
– Алина? Ты чего без звонка? Мы заняты, готовимся к показу.
Отец вышел из кухни, держа в руках чашку чая. Вид у него был виноватый. Видимо, мама ему так и не позвонила, оставив право первого удара за мной.
– Никакого показа не будет, – громко и отчетливо произнесла я. – И продажи не будет.
– Это не тебе решать, деточка, – фыркнула Лариса, уперев руки в боки. – Мы с Сережей решили. Это наша семья, наше жилье. Твоя мать не против, она вообще ничего не понимает в недвижимости.
– Моя мать – единственный собственник этой квартиры, – я выложила на стол выписку из реестра и копию договора приватизации. – Читайте.
Лариса подскочила к столу, схватила бумаги. Ее глаза бегали по строчкам, лицо начало краснеть, покрываясь некрасивыми пятнами.
– Это... Это что такое? Сережа! Ты же говорил, что квартира общая!
Отец подошел, близоруко щурясь.
– Ну... я думал... мы же жили... прописан я...
– Ты отказался от доли в девяносто третьем году, пап, – напомнила я. – Ты тогда «Волгу» покупал, помнишь? Договорились с мамой, что она закрывает твои долги, а ты пишешь отказ от приватизации. Ты сам это подписал.
Отец почесал затылок.
– Да, точно... Было дело. Я и забыл совсем. Столько лет прошло.
Лариса швырнула бумаги на стол. Бумажный лист спланировал на пол.
– Это филькина грамота! Мы судиться будем! Мы тут ремонт сделали! Я чеки сохранила! За ламинат, за плитку в ванной! Мы вложили сюда полмиллиона! Суд признает это существенным улучшением!
– Полмиллиона? – усмехнулась я. – Квартира стоит двадцать миллионов. Ваши вложения – это капля в море, текущий ремонт, который вы обязаны делать как жильцы, чтобы поддерживать помещение в пригодном состоянии. Юрист сказал, что у вас нет шансов. А если будете угрожать маме, я напишу заявление в полицию о вымогательстве. И еще – Лариса, ты здесь никто. Ты даже не прописана. Если мама захочет, она может выставить тебя за дверь в любой момент с полицией.
В комнате повисла тишина. Было слышно, как на кухне капает кран – тот самый, который они якобы починили.
– Сережа, ты слышишь, как она со мной разговаривает? – тихо, зловеще произнесла Лариса. – Твоя дочь выгоняет меня на улицу!
Отец выглядел раздавленным. Он переводил взгляд с меня на жену, не зная, чью сторону принять.
– Аля, ну зачем так жестко? – пробормотал он. – Лариса же старалась...
– Пап, я не выгоняю. Пока. Живите. Но никакой продажи, никаких перепланировок и никаких «черных риелторов». Это мамина квартира. И если я еще раз услышу, что вы давите на маму или угрожаете ей, разговор будет другим. Лариса соберет вещи и уедет. А ты, пап, останешься, у тебя право пожизненного проживания. Но только у тебя.
Лариса вдруг расплакалась. Не красиво, как в кино, а зло, с подвываниями, размазывая тушь по щекам.
– Я так и знала! Я знала, что вы меня никогда не примете! Я для вас чужая! Мы хотели как лучше, хотели расшириться, о будущем думали! А вы... Куркули! Сидите на своем золоте, ни себе, ни людям!
Она схватила свою сумку и выбежала из квартиры, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Мы с отцом остались вдвоем. Он опустился на стул, обхватив голову руками.
– Эх, Алина... Ну что ты наделала? Она же теперь мне житья не даст.
– Это не я наделала, пап. Это вы решили распоряжаться чужим имуществом. Скажи спасибо, что я маме про «черных риелторов» не рассказала во всех красках, иначе она бы тебя вообще выписала через суд, признав утратившим право пользования, если бы ты уехал в тот дом. Кстати, на какие деньги вы дом-то собрались покупать, если у вас своей доли нет?
– Кредит хотели брать... Под залог этой квартиры, – буркнул отец.
У меня холодок по спине пробежал. Если бы они уговорили маму дать согласие на залог... И если бы Лариса, с ее «бизнес-планами», прогорела – а она бы прогорела, я в этом не сомневалась, – мама осталась бы на улице на старости лет.
– Папа, – я села напротив него и взяла его за руку. – Ты понимаешь, что она тебя использовала? Ей нужна была недвижимость. Московская прописка, квадратные метры. Ты для нее был просто ключом к этой двери.
– Не говори так, – слабо возразил он, но в голосе не было уверенности. – Она меня любит. Заботится. Таблетки вот по часам раскладывает.
– Заботится, – эхом повторила я. – Пока есть надежда оттяпать кусок.
Лариса вернулась через два часа. Притихшая, с красными глазами. Молча начала разбирать коробки. Тему продажи больше не поднимали.
Прошел месяц. Отношения, конечно, остались натянутыми. Лариса со мной не здоровалась, демонстративно уходила в другую комнату, когда я приезжала навестить отца. Но ремонтные работы прекратились, а разговоры о доме затихли.
Однажды вечером мне позвонила мама. Голос у нее был взволнованный.
– Аля, ты представляешь, Сережа приехал. С вещами.
– В смысле? – не поняла я. – На дачу? Насовсем?
– Говорит, ушла от него Лариса. Собрала вещи, сказала, что с неудачником жить не собирается, у которого за душой ни гроша и даже угла своего нет. Нашла себе какого-то мужчину с коттеджем в Подмосковье.
Я выдохнула. Этого следовало ожидать. Как только стало понятно, что квартира неприкосновенна, любовь Ларисы испарилась, как утренний туман.
– И что теперь? – спросила я.
– Ну что... Пусть живет, – мягко сказала мама. – Места много. Он же все-таки отец твой. Да и старый он уже, жалко его. Ходит, вздыхает, грядки мне вскопал. Извинялся.
Я улыбнулась. Мама была неисправима в своей доброте.
– Ладно, мам. Главное, документы держи при себе. И не подписывай ничего, не читая.
– Теперь уж ученая, – рассмеялась мама.
В следующие выходные я приехала к ним на дачу. Отец сидел на веранде, чинил старый радиоприемник. Увидев меня, он отложил отвертку.
– Привет, дочь.
– Привет, пап. Как жизнь?
– Да ничего... Нормально. Мать вот пирогов напекла. Ты проходи, чайник горячий.
Мы сидели за столом, пили чай с пирогами, и впервые за долгое время между нами не было напряжения. Не было чужого запаха резких духов, не было жадности и дележки. Была просто семья. Немного поломанная, немного странная, но своя.
Я смотрела на них – постаревшего, присмиревшего отца и маму, которая подкладывала ему лучший кусок пирога, – и думала о том, как важно вовремя найти нужную бумажку. Один старый, пожелтевший лист бумаги спас не просто стены и потолок. Он спас нас от большой беды и, как ни странно, вернул все на свои места.
Отец, конечно, еще долго будет переживать. Мужское самолюбие задето, иллюзии разбиты. Трудно признавать, что ты был нужен не сам по себе, а как приложение к квадратным метрам. Но это лучше, чем остаться на улице с долгами и кредитами, которые набрала бы предприимчивая «вторая половина».
Вечером, когда я уезжала, отец вышел меня проводить до машины.
– Алин, – он замялся, теребя пуговицу на рубашке. – Ты это... прости меня. Старого дурака.
– Забыли, пап, – я обняла его. – Главное, что все дома.
Я ехала по вечерней трассе, и на душе было спокойно. Квартира стояла на месте, мама была в безопасности, а отец получил важный урок. Иногда документы оказываются сильнее эмоций, а холодный юридический факт – лучше любых уговоров. И хорошо, что мы живем в мире, где закон все-таки может защитить, если знать, как им пользоваться.
Теперь я точно знала: никому не позволю обидеть своих. И та папка с документами теперь хранится у меня в сейфе. На всякий случай. Мало ли, какие еще «Ларисы» могут встретиться на жизненном пути.
Если эта история показалась вам жизненной и интересной, буду рада вашему лайку и подписке. Напишите в комментариях, приходилось ли вам сталкиваться с подобной несправедливостью и как вы защищали свои права?