Лувр в тот вечер дышал лихорадочным жаром. Не от каминов — они топились еле-еле, ибо король Генрих III терпеть не мог духоты. Жар исходил от самого воздуха, наэлектризованного слухами. Из Лотарингии, раздираемой религиозными стычками, ко двору прибыл молодой принц — Генрих де Гиз. Ему было двадцать два. И уже теперь, не достигнув и четверти века, о нём кричали на парижских улицах: «Вот он, наш настоящий король! Католик из католиков! Меч Господень!»
Сам Генрих III, король законный и всеми силами желавший мира, узнав о восторженной встрече, устроенной Гизу парижанами, лишь вздохнул и приказал подать себе прохладного лимонного щербета.
— Он хочет предстать перед вами в доспехах, государь, — доложил церемониймейстер, бледный как полотно. — Говорит, что прямо с поля битвы.
— В доспехах? В моих покоях? — король тонкими пальцами погладил морду своей любимой левретки. — Ну что ж… Пусть войдёт. Как есть. А ты, мой друг, — он кивнул стоявшему в тени колонны Шико, — останешься. Мне понадобится чей-то трезвый взгляд.
Шико, одетый не в пёстрый шутовской наряд, а в скромный тёмно-коричневый камзол, лишь слегка склонил голову. Его глаза, острые, как у лесной куницы, уже видели в щель портьеры толпу на мосту Нотр-Дам, кричавшую «Да здравствует Гиз!». Он знал, какая буря сейчас войдёт в эту комнату.
И она вошла.
Дверь распахнулась не слуги, а будто сама собой, от напора той энергии, что ворвалась вместе с человеком в стальных латах. Генрих де Гиз не вошёл — он вступил, заполнив собой пространство. Его доспехи, простые, без излишеств, были покрыты тонким слоем дорожной пыли, а на наколеннике виднелся свежий след от удара — глубокая царапина, оставленная, вероятно, гугенотской алебардой. Он снял шлем с высоким гребнем, и все увидели лицо: молодое, надменное, с пронзительными голубыми глазами и знаменитым шрамом — белой полосой от виска до подбородка, полученным при осаде Пуатье. Шрам, который женщины считали прекрасным, а солдаты — знаком избранности.
Он склонил голову, как равный равному. Или как победитель — побеждённому.
— Ваше Величество, — голос его был низким, звучным, отчеканивающим каждое слово. — Простите моё облачение. Я не мог заставить ждать ни короля Франции, ни дело, ради которого приехал.
Генрих III отхлебнул щербет. Его тонкие пальцы не дрогнули.
— Дело, кузен? Какое же дело может быть столь срочным, что у вас не нашлось времени переодеться? Или Лотарингия уже не признаёт законов этикета?
— Этикет — для салонов, государь. Франция же истекает кровью. А когда дом горит, не меняют перчатки, чтобы вынести из пламени детей.
Король медленно поставил кубок. Льдинка звонко ударилась о хрусталь.
— Красиво сказано. Поэтично. Вы хотите сказать, что я, сидя здесь, в Лувре, лишь перебираю перчатки, пока королевство горит?
— Я хочу сказать, что нужна твёрдая рука! — Гиз сделал шаг вперёд, и его латы лязгнули грозно. — Терпимость к еретикам, которую проповедует двор, есть слабость! Они видят её и смеются. Они требуют права на свои богослужения? Дайте им право — право на виселицу! Вот язык, который они понимают!
Тишина повисла густая, как смола. Каждый придворный, затаив дыхание, смотрел то на бледного, изнеженного короля в бархатном камзоле, то на богатыря в латах, пропахших порохом и конским потом.
И тут раздался смех. Тихий, искренний, радостный смех.
Все головы повернулись к Шико. Он, откинувшись на спинку стула, смеялся, держась за живот, как будто услышал лучшую шутку в своей жизни.
— О, простите, простите, великие господа! — выдохнул он, утирая мнимую слезу. — Но это… это так восхитительно! Месье де Гиз только что с поля боя, где, несомненно, рубил головы еретикам направо и налево. И он так увлёкся, что, кажется, забыл: в этой комнате он говорит не с каким-нибудь кальвинистским проповедником, а с королём Франции, который, между прочим, собственной персоной водил армии в бой, пока вы, месье, учились скакать на пони. И именно этот король — прости Господи! — подписал эдикт о мире. Или вы полагаете, что Его Величество, сидя в Лувре, просто не догадался, что всех можно перевешать? Что это мысль такой сложности, что она доступна лишь великому уму герцога де Гиза?
Гиз покраснел. Его рука инстинктивно потянулась к эфесу шпаги, но её не было — по этикету, в покоях короля.
— Шут! — прошипел он.
— Вот именно, месье! — весело парировал Шико. — Шут. Единственный человек в этой комнате, которому дозволено говорить правду. А правда в том, что вы пришли сюда не докладывать, а бросать вызов. В пыльных латах, при всём дворе. Очень эффектно. Очень… молодо.
Генрих III поднял руку. В комнате мгновенно стихло.
— Довольно, Шико. Кузен Гиз прав в одном: время для придворных игр действительно неподходящее. Месье де Гиз, ваша ревность к вере и преданность короне не подлежат сомнению. Но запомните: в этой стране лишь один человек носит корону. И решения принимает он. Вы принесли нам вести из Лотарингии? Изложите их. Без риторики. Мы устали от красивых слов. Нам нужны факты.
Их взгляды встретились. Взгляд короля — усталый, холодный, пронизывающий. Взгляд Гиза — пылающий, полный непокорённой ярости. В этой тихой комнате, пропахшей духами и лекарственными травами от мигрени короля, они впервые измерили друг друга. Не как родственники, не как сюзерен и вассал. А как будущие смертельные враги.
— Как прикажете, государь, — сквозь зубы произнёс Гиз, и это была его первая, крошечная, но горькая уступка.
Но в его голубых глазах Шико, наблюдавший за всем с циничной усмешкой, прочёл яснее любых слов: «Сегодня — ты. Но посмотрим, кто будет смеяться завтра».
Атмосфера в Лувре с прибытием Гиза изменилась навсегда. Появился запах стали, примешавшийся к аромату духов. И тень, длинная и грозная, легла на золоченые обои королевских покоев.