Представьте на миг абсолютную тишину. Не ту, что в городе, когда просто выключили телевизор. А такую, где слышно, как оседает снег на ветку лиственницы за стеной и как поскрипывает от мороза бревенчатый сруб. Тишину, в которой собственное сердцебиение кажется громким, размеренным метрономом уходящего времени. В такой тишине жила Агафья Карповна Лыкова последние сорок лет. Вернее, не просто жила — существовала, как немой укор нашей суете, как живой памятник человеческой воле. Она — последний лист на дереве большой семьи, укрывшейся в хакасской тайге от мира, который их отверг. А потом мир нашел их, и это стало началом конца. Один за другим, после контакта с чужими для их иммунитета вирусами, умерли ее братья и сестра. Умер ее отец, Карп Осипович. И осталась она одна в огромном зеленом океане лесов и гор, у слияния рек Еринат и Большой Абакан.
В декабре 2018 года эта тишина была нарушена не лаем зверя или треском льда на реке. Загудел вертолет. Он привез не просто продукты и корм для козы — он привез решение. Решение одного человека, который, наверное, понял то, что не всегда понимают чиновники: одинокой восьмидесятилетней женщине в глухой тайге нужно не только мясо и мука. Ей нужно живое дыхание рядом. Губернатор Кемеровской области (а заимка Лыковой находится как раз на стыке Хакасии, Алтая и Кузбасса) Сергей Цивилев привез ей щенка. Не породистого, не для забавы. Самого крепкого, коренастого, с умными глазами — такого, кто сможет выжить здесь и стать не питомцем, а частью этого сурового мира.
Когда вертолетная стужа ворвалась в преддверие ее избы, а лопасти, замирая, перестали высекать из воздуха ледяную пыль, Агафья Карповна, как всегда, стояла немного в стороне. Привычная, в самотканой одежде, с лицом, словно вырезанным из кедрового корня — суровым и бесконечно усталым. Она поблагодарила за гуманитарку. А потом взгляд ее упал на пушистый, вертящийся от новых звуков и запахов комочек. Губернатор, говорят, сказал что-то вроде: «Агафья Карповна, это вам для охраны. Медведи стали часто наведываться». Она молча подошла, наклонилась. Щенок потянулся к ее протянутой руке мокрым носом. И тут случилось то, что редко видят даже бывавшие у нее волонтеры: углы ее рта дрогнули, в глубоких морщинах-лучах вокруг глаз заплясали теплые искорки. Она взяла его на руки, прижала к груди, к толстой домотканой ткани. «Цветочек», — тихо выдохнула она.
Цветочек. Почему именно это слово? В ее лексиконе, лишенном сантиментов, где каждое слово — это действие, предмет или молитва, не было места для «Барбосов» или «Шариков». Возможно, ответ кроется в далеком 1961 году. Тогда, после неурожая и голодной зимы, забравшей жизнь ее матери, Акулины, на их крошечном огороде, на месте прошлогодней ржаной соломы, взошел один-единственный колосок. Чужой, залетный. Его не выдернули. Его берегли как великую святыню. Отец, Карп Осипович, огородил его кольями от кур. Каждый день дети проверяли его. Этот колосок стал символом чуда, знаком того, что жизнь, даже самая хрупкая, победит смерть. На следующий год из его зерен, давших восемнадцать новых колосьев, началось возрождение их ржаного поля. Спасение. Так и этого щенка, этого теплого, доверчивого комочка жизни, она инстинктивно назвала нежным именем, словно предвидя, что и он станет для нее таким же колоском надежды. Цветочек.
Жизнь на заимке после этого изменилась не по дням, а по часам. И дело даже не в практической пользе, хотя она огромна. Говорят, что у Агафьи есть особая связь с животными. Еще геолог Ерофей Седов, один из первооткрывателей семьи Лыковых, вспоминал, как коза слушалась ее одного слова. С Цветочком установилось полное понимание. Он не просто сторожил — он чувствовал ее состояние.
Вот она, сгорбившись, сидит на завалинке нового дома (того самого, что построили по ее просьбе к Олегу Дерипаске в 2017 году), и смотрит куда-то вдаль, на вершины Саян. В глазах — та бездонная печаль, которую не выразить словами. В такие моменты Цветочек подходит, кладет тяжелую мохнатую голову ей на колени и замирает. Молчание двух живых существ в безбрежном море тайги. «Ты чего, цветок мой, — будто слышится ее тихий, хрипловатый от долгого молчания голос. — Чуешь, поди?» И она начинает говорить с ним. Не так, как мы говорим с собаками, сюсюкая. А как с младшим, но понимающим братом.
«Вот, смотрю я на ту гору, Цветочек. Там, за перевалом, отец с Дмитрием избушку охотничью ставили. Дмитрий-то, брат мой, он сильный был, как бык. Медведя, бывало, голыми руками загонит, шутя. А помер от воспаления, от легких. Пришли люди в вертолете, хорошие люди, хотели помочь. А он ихними микробами дышать стал и сгорел за неделю. Такой силы человек… а сгорел». Она гладит пса по широкому лбу. «И Савин, и Наталья… все там, на вышке». «Вышка» — это их семейное кладбище на горе, куда она уже сама, без помощи, подняться не может. Цветочек, будто понимая, вздыхает глубоко.
А вот другой момент. Глубокая ночь. Ветер гудит в печной трубе, бросает в ставни горсти колкого снега. В такие ночи особенно одиноко. И особенно страшно, когда с реки донесется треск или тяжелый топот. Агафья встает с лежанки, подходит к окну, заслоненному плотными шторами. Цветочек уже на ногах рядом, весь напряженный, тихий рык гудит у него в груди. «Чуешь, зверь? — шепчет она. — Не бойся, не тронет. У нас порядок». Но раньше-то она говорила эти слова в пустоту. А теперь есть кому их услышать. И в этом — колоссальная разница. Сторож — это не просто функция, это соучастник ночного бдения. Его присутствие превращает жутковатое одиночество в совместную вахту.
Появление собаки внесло коррективы и в ее быт, отточенный десятилетиями. Кормить надо теперь не только кошку, козу да кур. Она варит похлебку — ту самую, из пшеницы с репой и черемухой, которую ела еще ее мать. И теперь отливает часть в отдельную миску, остужает. «На, Цветочек, ешь. Расти большой». И наблюдает, как он ест, с серьезностью, присущей всему, что она делает. Она сама — из мира, где еда не достается просто так, где каждое зерно выстрадано, и потому кормление — это священный акт. Она делится с ним самым ценным, что у нее есть — плодами своего труда. И в этом — высшая степень доверия и принятия.
Есть и забавные моменты. Иногда над тайгой, разрывая небо, проносится грохот, и через какое-то время на землю падают обломки — фрагменты ступеней ракет, стартующих с космодрома «Восточный». Кошка лишь уши прижимает, козы безучастны. А Цветочек в первый раз поднял такой лай, залился такой тревогой, что Агафья вышла из избы, смотрит на него и улыбается своей сдержанной улыбкой. «Не бойся, небось. Это с неба железо падает. Привыкнешь». Она будто говорит с существом, которое только начинает познавать все странности этого мира, в котором им вдвоем предстоит жить.
Редкие гости, прилетающие на вертолете, теперь видят другую Агафью. Она по-прежнему немногословна, но в ее рассказах о делах по хозяйству все чаще проскальзывает: «А мы с Цветочком вчера на Еринат ходили, воду брать» или «Цветочек тут медвежий след у прясла нашел, облаял, зверь ушел». В этих «мы» — целая вселенная. Это не королевское «мы», это «мы» маленькой общины из двух душ. Собака вернула ей право говорить «мы».
Как-то раз, уже после отъезда волонтеров, которые привозили ей новые стекла для окон, один из них, оставшись на кордоне заповедника, стал свидетелем удивительной сцены. Была ранняя весна, снег еще лежал, но уже осел, и с южных склонов появились первые проталины. Агафья вышла из избы, а за ней, поскальзываясь на подтаявшем насте, выкатился подросший, уже крепкий Цветочек. Она прошла к краю огорода, к тому самому месту, где когда-то взошел тот самый спасительный колосок. Наклонилась, что-то искала в побуревшей прошлогодней траве. Цветочек тыкался носом в землю рядом, помогая или мешая — непонятно. И вот она выпрямилась. В ее огрубевших, исколотых щепой и обожженных печью пальцах был маленький, синий цветок — прострел, сон-трава. Самый первый вестник таежной весны. Она поднесла его к лицу, потом посмотрела на пса, который сидел перед ней, высунув язык и глядя преданными глазами. «Вот, — сказала она ему тихо, так, что с кордона нельзя было разобрать слова, но было видно движение губ. — И ты такой же. Первый цветок». И протянула ему понюхать. Он аккуратно, деликатно, тронул лепестки холодным носом и вильнул хвостом.
В этом жесте был весь смысл. Она, последняя из Лыковых, хранительница мира, который растворился во времени, находит нового хранителя. Не человека, а существо, чья преданность не зависит от веры, толков или исторических перипетий. Оно зависит только от доброты и хлеба. Агафья отдала этому существу кусочек своего хлеба и всю свою накопленную за годы молчания нежность. И назвала его Цветочком. И теперь, когда она молится перед древними книгами, он лежит у порога, охраняя не столько дом, сколько ее саму — ее покой, ее скорбь, ее невероятную силу. И когда она идет по тайге, он идет рядом, и его следы ложатся рядом с ее следами на влажной земле или пушистом снегу. Две жизни, две судьбы, сплетенные в одну в глухой хакасской тайге. История, которая началась с колоска и продолжается теперь с Цветочком. История не о выживании, а о жизни. Простой, тяжелой, но — жизни.