Бабушка не любила разговоров "по душам". Не потому что была черствой. Просто она считала, что душа – не место для суеты.
– Много слов – мало смысла, – говорила она и прикрывала рот ладонью, будто ставила точку.
В детстве мне это казалось странным. Вокруг все учили обратному: говори, объясняй, отстаивай. А бабушка учила молчать. Не всегда, но вовремя.
Когда родители ссорились, она уводила меня на кухню. Просто сажала рядом, клала руку мне на плечо и тихо говорила:
– Сиди. Слушай. Но не вмешивайся.
Я сидела и слушала, как взрослые бросаются словами, будто тяжелыми предметами. Потом – хлопанье дверей, тишина, и снова крики. А бабушка продолжала чистить картошку, не ускоряя движений.
– Почему ты ничего им не сказала? – спрашивала я потом.
– Потому что слова не всегда лечат, – отвечала она. – Иногда они только показывают, где больнее.
Мне это не нравилось. Мне казалось, что молчание – это слабость.
Я выросла другой. Я умела говорить. Умела объяснять. Умела называть вещи своими именами – даже когда этого не ждали. Я гордилась этим. Считала честностью.
В семье меня называли "резкой". Я называла это прямотой.
Когда у меня появился муж, я сразу обозначила: мы будем все обсуждать. Никаких недомолвок. Никаких пауз. Если что-то не так – говорим сразу.
Первые годы это казалось правильным. Мы действительно говорили. Много. Подробно. До хрипоты.
А потом я стала замечать, что после разговоров остается не ясность, а усталость. Слова множились, объяснения нарастали, как снежный ком. Мы уже спорили не о причине, а о том, кто как сказал.
Однажды, после особенно тяжелого разговора, я позвонила бабушке. Просто так. Она уже была старенькой и слабой, говорила медленно.
– Ты опять все сказала? – спросила она, выслушав меня.
– А что, надо было промолчать? – резко ответила я.
– Надо было понять, – сказала она. – А потом решить, говорить или нет.
Я тогда разозлилась. Мне показалось, что она оправдывает слабость.
Через год бабушки не стало. Остались ее вещи – простые, аккуратные. Платки, сложенные треугольниками. Тетрадь с адресами. Старый чайник с подбитым носиком. И осталась ее привычка – не говорить лишнего.
Однажды я вспомнила о ней неожиданно – в кабинете врача. Доктор говорил долго, подробно, с цифрами и терминами. Я слушала и чувствовала, как внутри меня поднимается привычное желание перебить, уточнить, возразить, показать, что я все понимаю.
Я уже открыла рот – и вдруг закрыла его.
Просто сидела и слушала. До конца. Не потому что не было слов. Они были. Сотни. Но я вдруг почувствовала: если я начну говорить сейчас, я не услышу самого главного.
После приема я вышла на улицу и поймала себя на странном ощущении: мне было спокойнее, чем обычно. Не потому что все было хорошо. А потому что я ничего не разрушила словами раньше времени.
Потом были и другие случаи. Когда сын пришел с решением, которое мне не нравилось. Когда подруга ждала поддержки, а не дотошного разбора ситуации. Когда муж сказал фразу, на которую у меня был готов целый ответ.
Я стала все чаще делать паузы. Не театральные. Настоящие.
Иногда молчание длилось секунды. Иногда – дни.
И я начала замечать, как меняется разговор. Как люди договаривают сами. Как напряжение оседает. Как слова, которые не сказаны, иногда работают сильнее любых объяснений.
Самое трудное было молчать не перед другими – перед собой. Не оправдываться. Не объяснять. Не доказывать, что я права. И в этом молчании я впервые почувствовала опору. Не пустоту – именно опору.
Недавно я стояла на кухне и нарезала картошку – так же медленно, как когда-то бабушка. Нож скользил по доске, за окном шел дождь. Дома было тихо. И я поняла: она учила меня молчать не для того, чтобы я была удобной. А для того, чтобы я выжила среди чужих эмоций, слов и требований.
Иногда молчание – это не отказ от себя. Это способ себя сохранить.
Я не всегда молчу. И не считаю это добродетелью. Но теперь я знаю: если бабушка тогда клала мне руку на плечо и говорила «сиди», она не лишала меня голоса.
Она учила меня слышать.
🌿🕊🌿