Начинается всё всегда не с того, с чего ждёшь. Ну, вот как вы обычно думаете об астрономии? Длинные цифры, профессиональная точность, скука... возможно, да? А я смотрю на этот снимок «Хаббла» — и хоть сейчас ставлю его на заставку. Он не столько про науку, сколько про… настроение. Представьте: бесконечный чёрный бархат, и на нём — вот это ярко-розовое свечение, похожее на разлитый мармелад. Посреди мармелада — чёрная дыра-улыбка, кривая, неровная. И ведь никуда не денешься — сходство с тем самым прожорливым кружком из восьмибитной аркады 80-х бросается в глаза мгновенно. Как будто сама Вселенная решила пошутить, вспомнив поп-культуру с полусотни миллионов триллионов километров.
Вышло, конечно, потрясающе. Но ирония в том, что когда в далёком 1883 году Эдвард Эмерсон Барнард наводил свой рядовой, по нынешним меркам, телескоп большого класса на созвездие Кассиопеи и зарисовывал в журнал этот туманный объект, он-то видел просто газовое облако. Не Пакмана, а NGC 281. Обычное обозначение по каталогу. Никаких видеоигр, никаких мемов — чистая наука. И как же он был бы, наверное, удивлён, узнай, что спустя век его находку будут знать именно под таким, игровым именем.
А суть-то, между прочим, куда серьёзнее и интереснее любой игры.
Эта розовая вата, в которой «плавает» наша знакомая физиономия — это ведь не просто красиво. Это гигантский космический роддом. И светится она вовсе не сама по себе, а как неоновая вывеска под ультрафиолетовой лампой. Лампы эти — молодые, невероятно горячие и массивные звёзды рассеянного скопления IC 1590, которое родилось прямо в недрах туманности. Они своим жёстким излучением буквально выжигают газ вокруг, заставляя его флуоресцировать этим самым характерным красновато-розовым светом — как бы кричать на весь мир: «Здесь идёт работа!».
А эти угрожающие чёрные прожилки, образующие знаменитый «рот» и «глаза»? Это вовсе не пустота. Это колыбели. Плотные, холодные облака космической пыли и молекулярного водорода — их астрономы называют глобулами Бока. Представьте себе не просто тёмное пятно, а плотный, почти непроницаемый кокон из молекулярного водорода и космической пыли — холодный, тяжёлый и инертный. Эти тёмные тучи, висящие на фоне светящейся туманности, — вовсе не пустота. Это звёздные ясли в их самой начальной, инкубационной стадии. Под сокрушительной тяжестью собственной гравитации такая глобула медленно сжимается, нагреваясь в своих глубинных недрах, пока в её сердцевине не запустится термоядерная реакция, разрывающая кокон и дающая начало новой звезде. По сути, мы видим не пасть, а тихую, сосредоточенную кухню, где готовится главное блюдо Вселенной — светила. Ирония в том, что тёмный «рот», который будто бы поглощает свет, на самом деле является его будущим, ещё не родившимся источником.
Расстояние до этого зрелища — умопомрачительные 10 тысяч световых лет. Представьте: свет, который ловит сейчас «Хаббл», отправился в путь, когда на Земле только зарождалась цивилизация. Мы смотрим в глубокое прошлое. А размеры? На небе он занимает область чуть больше диска Луны. Но в реальности — это исполинская структура в десятки световых лет в поперечнике, вмещающая в себя целые звёздные системы.
Что же такого особенного увидел «Хаббл», чем не могли похвастать наземные телескопы? Детали. Беспрецедентные. Он разглядел не просто клочья газа, а тонкую, турбулентную структуру туманности — как штрихи на полотне сумасшедшего художника. Увидел протопланетные диски вокруг юных звёзд (те самые «стройплощадки» для будущих планет) и смог точнее изучить само скопление IC 1590, разобравшись, какие звёзды там старше, какие моложе. Это как перейти от детского рисунка к скану электронного микроскопа.
Так что же такое туманность Пакман? Это не просто забавное совпадение форм. Это грандиозная, динамичная, живая лаборатория, где прямо сейчас, на наших глазах (ну, с поправкой на 10 тысяч лет), творятся звёзды. Это памятник бесконечному циклу смерти и рождения материи во Вселенной. И её образ — одновременно и шутка космоса, и его глубочайшая серьёзность. Мы, глядя на неё, соединяем нашу земную, игровую культуру с титаническими процессами мироздания. И в этом соединении, мне кажется, и рождается та самая магия, которая заставляет людей смотреть на небо.
В конце концов, здорово же, что в бездне космоса можно найти не только холодные цифры, но и что-то знакомое, почти домашнее. Пусть даже это «домашнее» — вечно голодный пиксельный герой из нашего детства, навечно вписанный в звёздные хроники.