Я сижу в машине напротив их дома уже второй час. Руки дрожат, хотя на улице июль. В кармане куртки — конверт с деньгами. Пять тысяч рублей. Для кого-то — мелочь, для меня — целое состояние.
Вчера вечером я украл эти деньги у собственной бабушки.
Не взял взаймы. Не попросил. Украл — из её сумочки, пока она дремала в кресле перед телевизором. Пять хрустящих купюр, которые она копила на новые очки. Бабушка почти ничего не видит, а в поликлинике очередь на бесплатные линзы расписана на полгода вперёд.
Сегодня утром она обнаружила пропажу. Не плакала, не кричала — просто тихо сказала: «Наверное, обронила где-то. Старая стала, память никуда». И улыбнулась мне, готовя завтрак. Той самой беззубой улыбкой, которая раньше казалась смешной, а сейчас режет острее ножа.
Я молчал. Жевал омлет и молчал, как последний подонок.
А потом пошёл к Лёхе — однокласснику, который уже год как бросил школу и торгует непонятно чем. У него был новенький смартфон, который он согласился продать за четыре тысячи. «Для своего — со скидкой», — подмигнул он. Я не свой, но взял телефон, даже не проверив. Мне было всё равно, работает он или нет.
Главное — у меня появился подарок для Кати.
Катя — из параллельного класса. Длинные волосы цвета мёда, веснушки на носу, смех, от которого хочется улыбаться. Она даже не знает о моём существовании. Точнее, знает, но как знают о парте в классе или о вешалке в коридоре — есть, и ладно.
Три месяца назад я случайно услышал, как она жаловалась подруге, что разбила телефон, а родители отказались покупать новый — мол, сама виновата, сама и копи. С тех пор я думал только об одном: подарить ей телефон. Представлял, как она посмотрит на меня другими глазами, как улыбнётся именно мне, как, может быть, даже обнимет.
Я влюблен в Катю так сильно, что по ночам не могу уснуть. Представляю, как мы идём вместе по парку, держимся за руки, целуемся под первым снегом. Глупые подростковые фантазии, но они — единственное, что делает мою жизнь хоть немного светлее. Без отца, с вечно работающей матерью, в квартире, где обои помнят ещё советские времена.
Вчера я решился. Решил, что это судьба. Что так и должно быть. Что любовь оправдывает всё.
Сегодня днём я написал Кате — впервые за всё время. «Привет. Узнал, что тебе нужен телефон. У меня есть лишний, могу отдать. Бесплатно». Три часа ждал ответа, сердце колотилось, как бешеное. Она ответила: «Серьёзно? Вау, спасибо! Когда можем встретиться?»
Мы договорились на пять вечера возле её подъезда.
Без пятнадцати пять я уже был здесь. Переминался с ноги на ногу, прятал телефон в карман, доставал снова. Проверял, заряжен ли, всё ли работает. Даже протёр экран о футболку.
И вот она выходит. В лёгком жёлтом платье, с распущенными волосами. Солнце подсвечивает её сзади, и она кажется почти нереальной, как картинка из журнала.
— Привет! — она улыбается.
Мне хорошо. Впервые в жизни — так невыносимо, болезненно хорошо. Я существую для неё. Она смотрит на меня, а не сквозь. Я чувствую, как расправляются плечи, как перестают дрожать руки.
— Привет, — выдавливаю я. — Вот, держи.
Протягиваю коробку. Катя берёт её осторожно, будто это что-то хрупкое. Открывает, смотрит на телефон. Глаза расширяются.
— Вау... Это же новая модель! Ты серьёзно отдаёшь просто так?
Я киваю. Язык не слушается, но киваю.
— Спасибо тебе огромное! Ты просто спаситель! — она обнимает меня.
Быстро, невесомо — секунда, не больше. Но я чувствую запах её шампуня, тепло её рук. Мир замирает. Время останавливается. Это лучший момент в моей жизни.
Мне так хорошо, что хочется кричать.
И одновременно — так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю.
Катя щебечет что-то, благодарит, обещает отблагодарить, когда-нибудь угостить пирожками, которые печёт её мама. Я улыбаюсь, отшучиваюсь, говорю что-то про «не за что» и «рад помочь». А внутри всё сжимается в тугой узел.
Бабушкины очки. Её тихое «обронила где-то». Её слепые глаза, которыми она с трудом находит пульт от телевизора.
Я украл у неё будущее — возможность видеть — ради минуты счастья. Ради девчонки, которая завтра снова забудет, как меня зовут.
— Ну, мне пора, — говорит Катя. — Ещё раз спасибо! Ты просто чудо!
Она машет рукой и убегает обратно в подъезд, прижимая коробку к груди. Я стою и смотрю ей вслед.
Мне хорошо — от её улыбки, от объятия, от того, что я был для неё важен хотя бы пять минут.
Мне стыдно — настолько, что хочется выть.
Иду домой медленно, будто через болото. Каждый шаг даётся с трудом. В кармане — тысяча рублей сдачи. Смешная сумма. Смехотворная компенсация за то, что я сделал.
Дома бабушка на кухне. Режет хлеб, щурясь и почти касаясь носом доски — плохо видит. Я останавливаюсь в дверях.
— Бабуль...
Она поднимает голову, всматривается.
— А, это ты, внучек. Поешь? Супчик сварила.
— Бабуль, я... я нашёл твои деньги.
Достаю из кармана тысячу рублей. Протягиваю.
Она смотрит на купюру, потом на меня. Долго смотрит — так долго, что мне кажется, она всё поняла. Всё знает. Видит меня насквозь своими почти слепыми глазами.
— Где же ты их нашёл? — спрашивает она наконец.
— На... на полу. В коридоре. Наверное, выпали, когда ты сумку открывала.
Ложь. Очередная ложь. Но она кивает, берёт деньги.
— Вот спасибо тебе, золотко. А я уж расстроилась совсем. Теперь на очки точно хватит.
Не хватит. Ей нужно пять тысяч, а я вернул только одну. Но она этого не знает. Не помнит точно, сколько там было. «Старая стала, память никуда».
Я ухожу к себе в комнату, закрываю дверь. Сажусь на кровать, обхватив голову руками.
Телефон вибрирует. Сообщение от Кати: «Ещё раз ОГРОМНОЕ спасибо!!! Ты лучший!!!» И смайлик с сердечком.
Мне хорошо.
Мне стыдно.
Я не знаю, что сильнее. Не знаю, что делать с этим чувством, которое разрывает меня пополам. Радость и отвращение к себе намертво сплелись в один ком, застрявший в горле.
Я хотел быть хорошим для Кати.
Стал плохим для бабушки.
И самое страшное, что где-то глубоко внутри — несмотря на всю боль, на весь стыд — я всё равно помню это объятие. Её улыбку. То, как она назвала меня спасителем.
И эта память согревает.
А я ненавижу себя за то, что она согревает.