Мне кажется, чтобы понять, насколько глубока была научная революция, нужно попробовать представить себя на месте обычного образованного человека. Не гения, не учёного. Просто человека с книжкой в руках. Возьмем, скажем, 1600 год. Англия. Но в целом в любой европейской стране картина была примерно одинаковой.
И вот перед нами такой человек. Чем живет его ум? Во что он верит? Он искренне верит в колдовство. Возможно, он даже читал трактат о демонологии, написанный самим королем Яковом. Там всё очень убедительно расписано: ведьмы — это агенты дьявола, они могут наслать бурю и потопить корабли. Король ведь сам чуть не погиб в такой буре, так что дело серьезное. Он верит в оборотней. Сам, может, и не видел, но знает, что в Бельгии их встречали. Ему не приходит в голову сомневаться в древних мифах — он уверен, что Цирцея действительно превращала людей в свиней. Он убежден, что мыши сами собой зарождаются в стогах сена, из грязи. Он верит в магов и астрологов своего времени. Слышал о Джоне Ди, о Агриппе, у которого был черный пес, считавшийся дьяволом. Если он живет в Лондоне, то, возможно, знает людей, которые ходили за советом к магу Саймону Форману — тот с помощью заклинаний помогал найти украденное. Он видел «рог единорога» на ярмарке, но не видел самого зверя. И верит, что такой существует. Он верит, что мертвое тело закровоточит, если к нему подойдет убийца. Верит в «лезвийную мазь» — помажешь ею клинок, и рана, которую он нанес, сама заживет. Верит, что Бог устроил природу как книгу: форма и цвет растения прямо говорят о его целебных свойствах. Лист, похожий на сердце, лечит сердце. Это кажется ему очевидным. Он верит, что в принципе можно превратить свинец в золото, просто пока никто не знает верного способа. Верит, что «природа не терпит пустоты». Верит, что радуга — это знамение, а комета — предвестник беды. Верит в вещие сны, нужно лишь верно их растолковать. Конечно, он точно знает, что Солнце и звезды крутятся вокруг Земли за сутки. Слышал он что-то о Копернике, но считает это просто умной математической гипотезой, игрой ума. Не более того. Он верит в астрологию, но, поскольку не знает точного часа своего рождения, думает, что гороскоп ему все равно не составить. Он убежден, что величайший философ всех времен — Аристотель. А в медицине, астрономии и естествознании — непререкаемые авторитеты это Гален, Птолемей и Плиний. Они сказали — значит, так оно и есть. О чудесах, которые творят иезуитские миссионеры, он слышал, но относится с подозрением — наверняка обман. Дома у него, если он действительно образован, стоит шкаф с двумя десятками книг. Это целая библиотека.
Вот такой мир. Мир, где реальность и магия, наблюдение и предрассудок переплетены так тесно, что их не оторвать. И кажется, так было всегда. Но проходит всего десять лет. И в воздухе уже витает что-то новое. Поэт Джон Донн в 1611 году пишет строки, которые звучат как крик растерянности: «Все новые философы — в сомненье». Он говорит о телескопе Галилея, о новой философии, которая все рушит. Стирается грань между небом и землей, мир дробится на атомы, старые истины рассыпаются в прах. Донн чувствует, что происходит нечто необратимое. Откуда он это знает? Возможно, встречался с Галилеем в Италии. Возможно, читал труды Гильберта о магнетизме или держал в руках «Звездного вестника», где описаны лунные горы. А может, он читал курьезную, всеми осмеянную книжку некоего Николаса Хилла об атомах, где тот рассуждал, бывают ли атомы мужского и женского пола. Над Хиллом смеялись. Он умер в изгнании, возможно, покончив с собой. Джордано Бруно, который говорил о бесконечности миров, сожгли на костре. Эти идеи казались смешными или кощунственными. Но Донн, который еще недавно сам высмеивал эти «громкие слова», теперь видит: что-то ломается. Шутки кончились. Начинается революция в сознании. И он, в отличие от Шекспира и большинства современников, это остро чувствует.
А теперь давайте перенесемся всего на сто тридцать лет вперед. 1733 год. Образованный англичанин смотрит на мир уже совершенно другими глазами.
У него дома есть телескоп и микроскоп. На стене висят часы с маятником и барометр со ртутью — и он знает, что вверху трубки образовался вакуум. У него нет знакомых (по крайней мере, среди современных и образованных людей), которые верят в ведьм, оборотней или алхимию. «Одиссея» для него — прекрасная поэма, а не исторический факт. Он уверен, что единорог — это миф. Он не верит, что растение лечит болезнь из-за формы листа. Убежден, что даже муха не может зародиться из грязи сама собой. Смеется над лезвийной мазью и идеей, что труп может указать на убийцу. Как и все просвещенные люди в протестантских странах, он знает, что Земля вращается вокруг Солнца. Он понимает, что радуга — это преломление света в каплях воды, а не божественный знак. Он уверен, что будущее непредсказуемо. Он знает, что сердце — это насос. Он видел паровую машину. Он верит, что наука изменит мир к лучшему и что современники превзошли древних. Ему уже очень трудно поверить в чудеса, даже библейские. Для него величайший философ — Локк, а величайший ученый — Ньютон. В его библиотеке — не два десятка, а сотни, может, тысячи книг. Там есть и Ньютон, и научные журналы. Даже язвительный Джонатан Свифт, высмеивавший ученых в «Путешествиях Гулливера», хорошо разбирался в законах Кеплера и мог рассчитать орбиты для вымышленных лун Марса. Наука стала частью общей культуры мыслящего человека.
Всего за одно с небольшим столетие мир перевернулся с ног на голову. Магию сменила наука, слепую веру — проверяемое знание. Рассказ о человеке 1600 года строится на слове «верил». Рассказ о человеке 1733 года — на слове «знал».
Конечно, не всё изменилось мгновенно. Химия еще только зарождалась, медицина лечила кровопусканиями, а люди думали, что ласточки зимуют на дне прудов. Но главный, самый страшный и захватывающий перелом уже произошел. Сломалась сама картина мира. Родился человек, который больше не оглядывается на авторитеты древности в поиске истины, а доверяет своему разуму, эксперименту и телескопу. Именно этот перелом — от мира веры к миру знания — мы и называем научной революцией. Она случилась не в лабораториях, а в первую очередь в головах. И после нее возврата к старому уже не было.