Пролог
20 лет спустя. Область. Психиатрическая клиника №14. Спец отделение.
Николай Мельник сидел за столом. В комнате было пусто, только под самым потолком видеокамера в углу и яркая лампа над головой, надежно закрытая металлической решеткой.
Он держал в руках деревянную ложку и поглаживал её как домашнее животное.
— Вы не против, если я… я буду говорить не громко? — его голос был ровным, почти интеллигентным.
— Просто… здесь всегда шум. В головах, в стенах.
А когда приходит тишина — это как… соус, знаете? Лёгкий, с дымком.
Он смотрит в объектив видеокамеры.
— Они думают, я их ел. На самом деле… я пробовал. Но не это главное.
Он замолкает. Через минуту начинает снова.
— Главное —это как человек меняется перед смертью. В его глазах — ни крика, ни молитвы. Только вопрос. И я всегда отвечал на него. А потом готовил…
Глава I. Дело, которого нет
Алиса стояла в одной из трех комнат старого дома на Ленинградской, 48. Точнее в небольшой кухне этого дома. Дом заброшенным, ветхим и никому не нужным. Но времена меняются. Дом снова попал в программу новой застройки данного района. И вчера рабочие при подготовке дома под снос, обнаружили фрагменты костей, аккуратно сложенные в старую жестяную коробку, оставленной кем-то на столе. Они были завёрнуты в целлофановые пакеты и промаркированы. На дне коробки находилась вырезка из старой газеты, пожелтевшая от времени. Вырезка с одним только словом — "Филе".
Следователь Игнатьев вместе с Алисой Воронцовой с самого раннего утра были отправлены начальством на место этой страшной находки. Теперь они стояли и смотрели на содержимое этих пакетов, аккуратно вынутое и положенное на старый, но при этом не сильно пыльный стол.
— Слушай… у тебя не дежавю?
— Нет, — сказала Алиса. — У меня вопрос. Почему это не нашли раньше?
— Потому что в этом доме уже двадцать лет как никто не живет. А Мельник — с 2005 года под замком. Пожизненно. Он — больше не опасен.
— Тогда скажи как его «почерк» вдруг всплыл сейчас? — спросила Алиса, глядя в глаза Игнатьеву.
Тот молчал. Он сам не мог понять этого.
Позже, в отделе, Алиса просмотрела старое дело.
Николай Петрович Мельник, 1964 г.р. Школа затем кулинарный техникум. Потом служба в армии.
После армии работал на пищеблоках, базах, в больнице.
С 1998 по 2005 — пропали шесть человек.
Ни тел, ни свидетелей. Только органические следы, найденные в кастрюлях, ножах, на старой даче Мельника.
Признали частично невменяемым. Заключение медэкспертизы: параноидная шизофрения с бредовыми идеями об «очищении через еду».
Отправлен в спец отделение ПНД-14.
Но в деле были пробелы.
Нет фотографий с места. Протоколы разрозненные. А главное — заключение экспертов датировано ДО полного осмотра дома.
Алиса закрыла папку.
— Я хочу поехать к нему, — сказала она Воробью, сидящему за соседним столом. — Поговорить… Посмотреть в глаза... Мне интересно что он скажет… Ты со мной?
— Разумеется. — ответил Воробьев.
Глава II. Разговор без вкуса
Психиатрическая клиника №14, спец отделение.
У входа — охрана, крепкий санитар с цепким взглядом, решётки на окнах, камеры в каждом углу, высоко под потолком. А внутри — полная тишина. Мягкая, гнетущая. Нет, не тюрьма, больше подходит - приют без надежды.
Алису сопровождал заведующий отделением, доктор Лаврентьев — сухой, вежливый, с глазами, как стекло в витрине.
— Он не буйный. Не опасный. С тех пор как его признали невменяемым, ведёт себя стабильно. Пишет стихи. Иногда рисует. Питается аккуратно. Раз в месяц просит дать ему луковицу — просто подержать в руках. Странно, но, знаете… в этом есть… его покой.
— Я хочу с ним поговорить. — твёрдо сказала Алиса.
Лаврентьев кивнул.
— Ваше право. Но… не ждите признания. Он не объясняет — он только рассказывает. И никогда не спорит. Вы это сами увидите.
Комната была как келья: стол, стул, металлическая кровать, металлическая раковина, камера в углу, под самым потолком. На кровати сидел он — Николай Мельник.
На вид ему было около шестидесяти. Сухой, с коротко стриженными, седыми волосами и в вязаным стареньком свитере.
Он поднял глаза, глянул на вошедшею. И улыбнулся. Без зубов, без теплоты — просто из вежливости.
— Следователь Алиса Воронцова. Я хочу задать вам несколько вопросов, Николай Петрович. — Представилась Алиса.
— Алиса… Красивое имя. Сразу вспоминается Льюис Кэрролл. Только у вас, кажется, вход в другую страну — не через кроличью нору. Через… бумажные двери?
Алиса села за стол напротив, держа взгляд твёрдо.
— Конечно. Но позвольте, — Мельник поправил свитер, — я не люблю, когда со мной разговаривают как с задержанным. Я здесь — гость вечности. Я ничего не нарушал. Просто... был не как все.
Алиса впервые в жизни видела того, кто ел себе подобного, ей было немного страшно, но виду она не показывала. Она продолжила разговор.
— В доме, где вы когда-то жили, нашли фрагменты останков. Свежие. Они были завёрнуты в целлофан. Подписаны. Как будто вы… вернулись.
— Ах, да… дом на Ленинградской… — Мельник задумчиво улыбнулся. — Там очень хорошая вентиляция была… Вы знаете, как влияет влажность на сохранение тканей? Сушёные продукты, если без воздуха… могут жить десятилетиями. И вкус не теряется.
Алиса медленно перевела дыхание.
— Вы хотите сказать, что вы их оставили?
Мельник снова улыбнулся.
— Я оставил многое. Не всё — пища. Иногда — мысли. Я верил, что кто-нибудь когда-нибудь это найдёт. Не из интереса. А… по следу.
— У вас был сообщник?
Он поднял бровь.
— Зачем мне сообщник? Я никому не доверял свой нож. Это как кисть художника — чужая рука всегда дрожит не в ту сторону.
— Но останки найдены сейчас. Вас здесь держат двадцать лет. Вы хотите сказать, что их просто не заметили?
— Я хочу сказать, что мир беспечен и не идеален. Если ты не кричишь — тебя не слышат.
А я… всегда был тихий. Я не кричал. Это, кстати, моё настоящее прозвище. Не «повар». Не «людоед». А — «Тихий».
Он сложил пальцы.
— А вот вы — не тихая. Вы задаёте вопросы, как хирург. Но помните, Алиса: мясо — это просто ткань. А смысл всегда в маринаде. Чем больше пряностей — тем дальше запах.
Алиса внимательно слушала его.
— Вы говорите, как философ.
— Я читал много. В детстве — философов. В молодости — кулинарные книги. А потом — стихи.
Знаете, что самое честное на свете?
— И что?
— Огонь. Он никогда не врёт. Он всегда — до конца. Если ты положишь туда руку — он не спросит, зачем. Он просто сделает своё. — Мельник говорил это с чувством восторженности. Глаза его блестели.
Алиса молчала. Он не пугал. Но от него шёл холод, как от аккуратно вымытой плитки в морге.
— Николай Петрович… Если то, что нашли, действительно связано с вами… Значит, вы снова убили?
Он улыбнулся впервые по-настоящему — тихо, мягко.
— А если нет? А если… кто-то учится? Кто-то смотрит, читает, вспоминает. И говорит себе:
«Я знаю, как он резал. Я чувствую, как он держал нож. Я… понимаю, зачем он это делал».
Алиса резко встала.
— Вы с кем-то говорили? Сюда кто-то приходил?
— Нет. Но… я помню запах чужих мыслей. И однажды — он был. Мальчик. Молодой. Слишком вежливый. Он принёс мне книгу. И сказал: «Вы не один.»
Она вышла. Пальцы дрожали.
В коридоре ее ждал Воробей. Увидав Алису взволнованной, он поспешил к ней.
— Всё в порядке? — Заглядывая в глаза, спросил он.
— Нет, не все. Он… он не сам по себе. Он — начало. Кто-то стал копировать его…
Глава III. Тень на плите
Отделение судебной психиатрии №14 — старое здание в стиле послевоенного конструктивизма.
Высокие потолки, узкие окна с металлическими решётками, длинные коридоры с вытертым линолеумом. Запах — едкий: хлорка, лекарства, влажная штукатурка. Здесь время не идёт, оно оседает, как пыль.
Алиса стояла у стойки регистратуры. Девушка за стеклом поправила очки:
— Посетителей у него почти не было. Но…примерно два года назад действительно приходил волонтёр. Молодой, лет двадцати. Представился как… — девушка замолчала, опустила взгляд к полу, пытаясь вспомнить как звали посетителя. Но ей это давалось с трудом. Она подняла руку и обхватила пальцами лоб, слегка массируя его. Алиса и Воробьев ждали
— Вспомнила! — Неожиданно негромко воскликнула она. — Егор Логачёв! Даже паспорт показал!
Он принёс книги — три тома Розанова, два тетрадных блокнота и...
— Луковицу, — подсказала Алиса.
— Именно. Странно, да?
— Не для него, — тихо ответила Воронцова.
— После этого этот парень ещё приходил, но уже не проходил к Мельнику в палату. Просто попросил передать какую-то кулинарную книгу и ушел. Говорил, что он из каких-то «психологических кружков».
— У вас сохранилась запись?
— Надо поднимать архив, смотреть… Это уже к заведующему. Видеозаписи долго не хранятся, а журналы регистраций есть. Но это тоже к заведующему.
— Спасибо. Так и сделаю. — попрощалась Алиса с дежурной.
Позже, в архиве отдела.
Алиса сидела в помещении без окон. Стены — стеллажи с пыльными папками. Перед ней — дело Мельника. Оно пахло сыростью.
Она листала аккуратно.
Бумага — тонкая, сероватая, со старыми подписями и чернилами.
Фото с обыска: Глубокая кухонная мойка, в ней — застывший жир.
Деревянная полка, аккуратно подрезанная, под ней — крючки.
Листы рецептов, написанные от руки.
Записка, прикреплённая кнопкой к косяку: «Соль — для баланса. Кислота — для очищения. Тело — инструмент. Вкус — смысл.»
Алиса перечитывала раз за разом.
На обороте фотографии — карандашная подпись:
"Ленинградская 48. Апрель. Запах был как в суповой бане."
— Кто делал фото? — спросила она у Игнатьева.
— Старый опер. Помер лет семь назад. Мы можем попробовать найти эксперта, кто с ним работал.
— Нужно. И ещё… — она показала снимок. — Это не постановка. Это инсталляция. Он не просто убивал. Он создавал процесс, как спектакль.
— Думаешь, тот, кто приходил к нему, это понял?
— Думаю — да. И если понял — значит, может начать копировать. Не убийства. А смысл. А это страшнее.
Вечером. Комната Алисы.
На столе — бумажный пакет из клиники. Внутри — то, что хранилось у Мельника в вещах:
Книга рецептов 1979 года.
Карандаш, обгрызенный с одного конца.
Маленькая деревянная дощечка, покрытая выжженным узором, кухонный нож и вилка.
Алиса провела пальцем по узору. Он был неровный, как будто выжигали вспоминая, а не фантазируя.
Она вышла на балкон. Ветер тянул холодом.
Далеко за городом был дом. Старый, запечатанный, по словам прежних следователей — обследованный и закрытый. Но интуиция не давала покоя. Она набрала Воробья.
— Завтра едем туда.
— Куда?
— К Мельнику домой снова.
— Но мы же были уже?
— Были. Но я снова хочу все посмотреть, такое чувство что что-то мы пропустили. И я хочу увидеть, ну или понять.
— Хорошо. — согласился Воробей.
Глава IV. Дом, где забыли выключить плиту
Утром было хмурым. Облака висели низко. Местами свисали клочьями, цепляясь за сосны и телеграфные провода.
Старый «Шевроле Нива» дрожал на разбитой дороге, с несколькими десятками старых домов.
Навигатор здесь молчал. Только стрелка двигалась на пустом экране.
Они ехали молча всю дорогу, не считая утреннего – «Привет – Привет.»
Воробей не выдержал, он посмотрел на Алису внимательно и спросил.
— Ты действительно считаешь, что кто-то вернулся сюда?
—Да. Иначе зачем бы Мельник так молча улыбался, когда я спросила про останки? – ответила она уверенно.
И они снова замолчали.
Дом стоял в середине, забытой всеми улицы, утонувшей в тишине. Один этаж, мансарда, крыша покосилась, ставни сбиты. Соседние постройки были в плачевном состоянии. Кое какие сгорели, какие обвалились. Они подъехали к дому, у которого были вчера и остановились. Под ногами — снег, коркой, местами грязь. У ворот — следы ботинок, вчерашние. Но Алисе показалось что кроме вчерашних следов, есть и другие, новые.
Она остановила Воробья ухватив за рукав куртки и показала пальцем. Воробей сразу напрягся.
— Чьи бы это? Сюда кто-то приходил. После нас что ли?
— Или он всё ещё внутри… — негромко ответила Алиса.
Они достали оружие. Медленно подошли к двери. Петли ржавые. Дверь — приоткрыта.
— Тихо, — прошептала Алиса.
Осторожно что бы шуметь Воробей открыл дверь. Тишина. Только щелчок крыши — от ветра.
Запах — тяжёлый. Смесь дерева, старого жира, каменной пыли. Кухня. Она выглядела... почти целой.
Стол у окна. Плита с чугунной конфоркой. Навесной шкафчик с треснутым стеклом.
И на крючках — ножи.
Воробей присел.
— Это не экспозиция. Кто-то… поддерживает порядок.
Посмотри — на полке пыль сметена рукой, а тряпка в углу — влажная.
Алиса подошла к столу. На нём — тонкая разделочная доска. На ней — царапины, недавние.
— Вчера этого не было. Здесь что-то резали. Недавно.
Воробей промолчал.
В шкафу — пусто, только жестяная банка с… сухими травами.
Не аптечными. Кулинарными. Тимьян, лавровый лист, кусочек сушёной кожуры лимона.
— Кто-то готовил. Не спешил. Делал это для себя. — внимательно рассматривая все, утвердительно проговорила Алиса.
Затем пока Воробей продолжал осматривать кухню, Алиса прошла в соседнюю комнату. Старая тахта, плед, стопка книг. И — блокнот. Его тоже вчера не было. Она открыла его.
На первой странице: «Соль — как слово. Осторожно. Вкус зависит от степени тишины.»
А внизу — нарисован глаз. Один. И подпись: «Ученик»
Они пробыли еще примерно полчаса в доме у Мельника, но больше ничего интересного не обнаружили. За это время пошёл снежок.
Стоя у машины, Воробей нервно закурил.
— То есть, ты считаешь, у Мельника появился… последователь?
— Нет. У него появился ученик. А это страшнее. Он не копирует. Он пропитывается. Он не нуждается в мясорубке. Он думает, что понимает суть.
— И теперь ты хочешь найти его?
Алиса посмотрела на дом.
На тёмное окно, где они только что были.
И ответила. — Да. Но он уже нашёл нас первым. И теперь ждёт, когда мы подойдем достаточно близко, чтобы… открыть вторую страницу.
Глава V. Второе блюдо
Они нашли её в парке, ранним утром. Пожилая женщина, аккуратно одетая: длинное пальто, вязанный шарф, серые перчатки.
Она сидела на скамейке. Спокойно. С прямой спиной. Мертвая.
Первое, что почувствовал патрульные, это запах. Не трупный, не острый, а.… плотный, мясной, с еле уловимым ароматом уксуса и лавра.
На коленях у женщины лежала тканевая салфетка, а на ней — фарфоровая тарелка с крышкой.
Когда Алиса прибыла на место, солнце только поднималось. Деревья отбрасывали вытянутые тени, как когти.
Тело было уже оцеплено, работали криминалисты.
Она медленно подошла. Открыла крышку. На тарелке лежала ладонь. Человеческая.
Аккуратно зачищенная, срезанная по суставу, посыпанная чёрным перцем и розмарином.
На ногте мизинца — след лака. Светло-розового.
Рядом лежала записка, вложенная в прозрачный футляр.
«На десерт с уважением. Ведь те, кто забыты — самые вкусные.»
Алиса опустила взгляд.
— Это он.
Воробей стоял позади, молчал.
— Не Мельник. Ученик.
Он не просто убивает. Он учит нас вкусу.
В отделе они сверяли всё: списки пропавших женщин, свидетелей… По ним и нашли.
— Женщина на скамейке — это Нина Андреевна Курочкина. Семьдесят шесть лет.
Проживала одна. Из дома выходила редко. Пропала приблизительно три дня назад.
Квартира не заперта. Родных неё никого нет. Вот соседи и заявили. Но почему-то она оказалась в другом районе, не в своем.
— Интересная посуда… — отметил Воробей.
— Уникальный набор. 70-х годов. ЛФЗ. — пояснил Игнатьев. — Находится в списке антикварных, часть пропавших со склада во время пожара в магазине «Ретро».
— Значит — кто-то добыл это сознательно. — Вставил Воробей.
— Это похоже снова на инсталляцию, — сказала Алиса. — И очень личная. Тот, кто убил, он подавал это блюдо, как будто для кого-то. Для зрителя. И это точно не мы.
— А для кого? — спросил Воробей.
Игнатьев пожал плечами.
— Для него. Мельника. — утвердительно ответила Воронцова. — Это своего рода письмо, ученика учителю.
Позже вечером.
Квартира Курочкиной — стандартная, двухкомнатная, всё чисто. Окна закрыты. Никаких следов взлома. Но на кухне… на столе… рецепт, написанный от руки. На листе: «Мясо отделить от костей по сухожильной линии. Подержать в подкисленной воде — 12 мин. Выложить на ткань, обсушить.
Подать — при температуре тела. С любовью. У.»
Алиса провела пальцем по бумаге. Почерк — мужской, чёткий, наклон правый.
— Он молод. Хочет быть понятым. Но всё ещё хочет быть замеченным. Это только начало.
Она подошла к шкафу. На верхней полке — пыль. На ней — след ладони. Свежий. Она закрыла глаза на миг. И услышала, будто из глубины.
«Ты чтишь вкус, Алиса. А я — чту твою остроту.»
Глава VI. Вспоротый белый халат
Московский научно-исследовательский институт психиатрии.
Фасад свежевыкрашен, внутри пахнет кофе и дезинфекцией. На стенах — постеры с цитатами Фрейда, расписание семинаров, макеты человеческого мозга из оргстекла.
Кажется — всё спокойно. Только вот тишина здесь другая. Как будто кто-то выключил звук в середине крика. Алиса и Воробей заходят в ординаторскую.
Молодой человек в белом халате с аккуратной бородкой, поднимает голову от ноутбука.
На лице очки в роговой оправе. На столе записная книжка в кожаном переплете. Пальцы — длинные, тонкие.
— Добрый день. Вы доктор Егор Валентинович Логачёв?
— Да. А вы, если не ошибаюсь… Алиса Воронцова?
— Так точно. Следователь. Можете уделить нам пару минут?
— Конечно. — молодой человек мило улыбается. — Присаживайтесь, — он жестом указывает на кресло у окна.
Кабинет — идеальный. На полке — тома Карла Ясперса, Витгенштейна, сборник рецептов довоенного времени.
Алиса смотрит на него внимательно.
— Мы ведём дело, связанное с фигурантом, который находиться в ПНД-14. Согласно записям, вы были в данном учреждении.
— Да. Я был в этом диспансере. — Молодой человек на миг задумался, что-то вспоминая. — Примерно около двух лет назад. — И, полагаю, вы о Мельнике. Знаете, он —… интересная личность. Бесконечно собран. Остроумен. На фоне общей массы — как дирижёр в хоре больных флейт.
Алиса переглянусь с Воробьевым.
— Значит у вас были с ним личные беседы? — снова поинтересовалась она.
— Были. — подверждающе, молодой человек кивнул головой. — Один раз я прочитал ему отрывок из «Бесов». Он молча слушал. Потом сказал: «Вы читаете слишком чисто. В этом мире грязь важнее чистоты. Потому что в ней — вкус.»
Алиса некоторое время молчала, глядя на говорившего. Как только он закончил. Она задала новый вопрос.
— И Вы принесли ему три тома Розанова, два блокнота и луковицу?
Он усмехнулся:
— А это у вас в протоколе записано?
— В воспоминаниях Мельника. — ответила Алиса.
— Да, принес. Это был символ.
Он говорил, что в луковице — всё, что надо для жизни.
Почти как в человеке. Слои, аромат, слёзы и горечь.
— У вас был интерес к нему?
—К тому, как его боятся? Нет. Просто я хотел понять почему он это делал.
Алиса пристально смотрела на молодого человека:
— Где вы были три дня назад вечером?
— Я проводил семинар. Могу предоставить список участников. — спокойно ответил Логачёв. — Презентация была выложена на платформу. Могу показать.
Он начинает щелкать по кнопкам ноутбука. Через несколько секунд открывается видеофайл. Где всё чётко видно: даты, время, отметки, записи.
— То есть вы не имеете отношения к смерти Курочкиной?
— К какой Курочкиной? — на лице у Логачёва появилось недоумение. — Ни малейшего. Хотя… Значит она была Курочкиной? Теперь буду знать. Но вкус был безупречен. Немного перца, нотка кислоты. Простите, — усмехается он, — у меня шеф-повар был в роду. Да и у Мельника было поучиться чему. Так что о вкусах говорить, это почти рефлекс.
Алиса ощущает, как в груди начинает подниматься что-то вязкое. Логачёв говорит спокойно, но с холодом между словами.
— Доктор Логачёв… Вам же придется ответить. Вы правда не боитесь?
Он смотрит на неё с интересом.
— А вы? Вам ведь нравится, когда всё понятно, с оттенком ужаса, но без хаоса. Вы пришли — не арестовывать. А понять. Иначе не читали бы его дела по ночам.
Он кладёт руки на стол.
— Алиса. Мы — не такие уж и разные. Вы просто делаете свое дело. А я — свое. Можете меня арестовать прямо сейчас. И все будет кончено. Но вы тогда не узнаете главного.
— Чего именно?
— Самого интересного. Подождите немного. И сами увидите. — после сказанного Логачёв улыбнулся так, что только от одной улыбки по спине у Алисы пробежал холодок.
— Ну что мы его берем? — устав ждать спросил Воробей, не понимая почему Алиса тянет.
— Нет. Пока — смотрим. Он хочет быть замеченным.
— Правильно. А то вы никогда не найдете мое творение, которое уже ждет вас через следующее блюдо.
— Пока отпускаем его. — не глядя на Воробья сказала Алиса.
— Зря! Он же псих, убийца! Я не понимаю тебя.
— Вот поэтому нам нужны железобетонные доказательства. И он нам их сам даст.
Логачёв улыбнулся более мягче.
— Поэтому я приглашаю Вас Алиса, на ужин со мною. Иначе никак.
— Хорошо. Где и когда?
— Не переживайте Вам сообщат.
Глава VII. Левый глаз для наблюдения
Местом стала старая часовня, давно перестроенная под склад.
На окраине промзоны, между бетонным забором и ржавыми контейнерами.
Туда не заглядывали уже лет пятнадцать.
Открыли случайно. Рабочие услышали стуки внутри, подумали — бездомные.
Вызвали охрану.
Охрана вызвала полицию.
Полиция — Воронцову.
Алиса вошла первой.
Воробей — рядом.
Игнатьев снаружи, перекрывает подходы.
Запах — не гнилой. Не мясной.
А смесь ладана, кислоты и мускуса.
Как если бы кто-то пытался сделать святое — вручную.
Пол застелен старым церковным ковром.
В центре — тело. Женское.
Лежит на спине. Лицо спокойно.
Глаза закрыты.
Руки сложены на груди.
На груди — тарелка, фарфоровая, другая. На ней — розовый лепесток.
Вокруг тела — четыре свечи.
Горят медленно. Без дыма.
На стене — надпись, написанная мелом: «У каждой жертвы — смысл. У каждой смерти — архитектура. Левый глаз — для наблюдения. Правый — для покоя.»
Алиса присела.
Лицо девушки не изуродовано.
Но губы подкрашены. И на лбу — символ, вырезанный тонким лезвием: разрезанный треугольник.
— Смотри, — прошептал Воробей. — Это алхимический знак диссоциации. Расщепление материи.
— Он играет в символику, — тихо сказала Алиса. — Не для публики. Для того, кто знает. Для своего учителя. Или — для себя в будущем.
Тело аккуратно уложено. Одежда — заменена на белую рубашку. Все предметы расположены симметрично. На пальце — кольцо из меди. В волосах — кусочек лука.
Алиса выпрямилась.
— Это не убийство. Это сообщение. Он говорит: «Я умею не только резать. Я умею создавать.»
Позже в отделе.
Фотографии на стене.
Алиса показывает: — Первая жертва — еда. Вторая — ритуал. Он расширяет язык. Он ставит сцены, как режиссёр.
— Или как художник, — добавил Воробей. — Только его кисть — нож.
— Или перо. Он пишет историю, и думает, что я — его читатель.
— Ты уверена, что это не Мельник?
— Уверена.
— Мельник не стал бы играть в зрителя. Он — был тишиной. А этот — создаёт шум, только в нужных местах.
— Ты думаешь, он не остановиться?
— Да. И он планирует следующую главу. И если я не приду вовремя — он продолжит.
Глава VIII. Граница под кожей
Запись с камеры. Ординаторская. Воробей включает замедленный фрагмент: Логачёв наедине с планшетом. Он перелистывает изображения. Но не анатомии. Фотографии старых столов, деревянных дощечек, столовых приборов, патинированных кастрюль. И — блюда. Простые.
Говядина с лавровым листом.
Язык в желе.
Печень с луком.
— Он собирает образы, — говорит Воробей.
— Как будто вкусовой дневник.
— Или как рецепт в голову.
Алиса достаёт блокнот:
— Я проверила архив психиатрической конференции 2021 года. Там он выступал. Тема:
«Социальная адаптация параноидальных пациентов через образы еды и телесности»
Она зачитывает:
«Еда как форма контроля. Упорядочивание внутреннего хаоса. Человек ест — чтобы осознать власть над объектом. Через пищу — к идентичности.»
Она поднимает глаза:
— Он начал готовить себя, когда только вошёл в профессию.
Квартира Логачёва находилась в элитной новостройке — угловая, с огромными окнами. Тишина. Соседи видели его редко. Платит вовремя. Не шумит. Внутри — идеально чисто. Полы вымыты. На стенах — репродукции Яна Стена, Вермеера. Всё — про кухню. Женщины за работой. Еда на столе. Люди в молчании.
На кухне — идеальный порядок. Ножи развешаны по размеру. Холодильник — почти пуст.
Кроме одного отделения: в нём — две банки с органикой. Подписаны аккуратным почерком:
«Ухо. 02.06.» «Фаланга. 15.05.»
— Он хранит трофеи, — тихо говорит Алиса. — Он собирает вкус воспоминания.
На письменном столе его дневник. На последней странице запись.
«Когда она придёт — я буду готов. Я уже готов. Потому что она — тоже любит тишину.»
Алиса смотрит на себя в зеркале напротив. Это вызов. Это приглашение. Это ловушка.
— Где он сейчас? — спрашивает Воробей. — Телефон отключен. Не отслеживается.
— Пока не знаю. Но думаю там, где мы уже были.
В этот момент зазвонил телефон Воробья. Тот принял звонок. Звонил Игнатьев, он передал что последний раз Логачёва видела дежурная медсестра с регистратуры у психиатрической клиники. У входа. В чёрной куртке. С сумкой.
— Он возвращается туда, где всё началось, — говорит Алиса. — Где он стал собой. И он ждёт, когда я его найду.
Глава IX. За столом
Клиника ПНД-14. Поздний вечер. Дождь моросит, стекло машины покрыто тонкой сеткой бликов.
Воробей сидит за рулём, Алиса — молча рядом.
— Если что-то пойдёт не так… — прерывает молчание Воробей.
— Тогда ты войдёшь за мной. И вытащишь. Но только если услышишь выстрел. Или тишину, которая длится слишком долго.
Он кивнул.
Алиса вышла.
Охрана встречает молча.
Клиника пуста. Коридоры длинные, тёмные. В некоторых палатах мигает свет. Пахнет антисептиком, заплесневевшим кафелем и… чем-то ещё. Тонким, как специя. Уксус?
— Он внизу, — сказал дежурный. — В бывшей столовой. Как он туда попал не знаю. Вы сказали — не вмешиваться. Мы… не вмешиваемся.
Алиса спускается по лестнице. Ступени глухие, воздух плотный. Старые таблички на стенах: «Вымой руки», «Тишина — лекарство».
Она открывает дверь.
Серое, мрачное помещение. В центре — стол. Простой. Металлический. На нём — белая скатерть, свеча, две тарелки. На одной пусто. На другой кусочек мяса, красиво выложенный, обрамлённый картофелем и веточкой укропа.
Егор Логачёв сидит напротив. Всё тот же взгляд. Спокойный. На лице улыбка — еле заметная.
— Вы пришли.
— Ты ждал?
— Я знал, что Вы придете. Всё, что готовится с душой — ждёт тех, кто это почувствует. Садитесь.
Алиса медлит.
— Это всё?
— Нет. Это — приглашение.
Я хотел, чтобы вы поняли: я не убиваю — я показываю. Я не жестокий — я внимательный. И вы… такая же.
Она села. Не трогая приборов.
— Ты убил двух женщин. Ради чего? —
— Я хотел показать их значимость. В мире, где их не звали даже по имени. А я дал им форму, контекст, прощание.
— Ты их ел?
Он смотрит на неё спокойно. Глазами невинного.
— А вы… никогда не пробовали тишину? Которая не уходит, даже когда кричишь? Вот я — попробовал. И понял: единственный способ говорить — это вкус.
Пауза.
— Попробуйте, Алиса. Если вы не поймёте — вы всё равно останетесь собой. Если поймёте…
Тогда, возможно, ваша работа наконец будет не в пустоту.
Она смотрит. На тарелку. На лицо. Потом — встаёт.
— Знаешь, в чём твоя ошибка?
Он молчит.
— Ты думал, что тишина — это когда всё прекращается. Но на самом деле тишина — это выбор не отвечать.
Она достаёт наручники.
— Ты готов?
Он кивнул.
— Да. Потому что теперь я знаю: ты всё же попробовала.
Не еду. Меня. Ты поняла меня.
Эпилог
ПНД-14. Камера под наблюдением. Логачёв — теперь пациент. В палате — книга. Только теперь он не пишет.
Алиса у окна. Смотрит на старый листок с рецептом Мельника. Медленно рвёт. И выбрасывает.
Потому что некоторые вкусы нельзя сохранить. Их надо забывать.
После
Расследование получило широкий общественный резонанс. Пресс-служба МВД осторожно формулировала: "Предотвращено развитие тяжких преступлений на почве ритуализированной агрессии и расстройств идентичности."
Но те, кто были в деле, знали: это было намного глубже. И намного опаснее. Алису вызвали в зал управления. Ничего пафосного — обычное построение, ряды в форме.
Но когда начальник отдела произнёс:
— За личную инициативу, стойкость, высокий профессионализм и успешное раскрытие дела особой сложности…
…она почувствовала, как что-то отпустило внутри. Может быть — впервые за долгое время.
Памятный знак на подставке: бронзовый значок в форме весов и скрещённых лавров.
И — повышение в звании: капитан юстиции Алиса Воронцова.
Аплодисменты были настоящими.
Без зависти. Без показухи.
После награждения Воробей подошёл к ней в коридоре, чуть смущённый.
Он уже был без формы, в куртке, с ключами в руке.
— Алиса…
— Да?
— Ты… свободна сегодня вечером?
Она чуть прищурилась.
— Это деловой вопрос?
— Нет.
Это… предложение.
— Куда?
Он улыбнулся, чуть неловко:
— Есть одно кафе. Там подают кофе с настоящей корицей, а в зале играет старый рояль. Место тихое. Спокойное. И я бы хотел, чтобы ты просто… посидела со мной. Как человек. Не как следователь. А — ты.
Она смотрела на него пару секунд. И вдруг — легко, без напряжения — улыбнулась:
— Только если пообещаешь, что не будешь анализировать, как я держу чашку.
— Обещаю.
— Но если ты вдруг захочешь поговорить о вкусах…
— Я тебя выслушаю. До конца.
Они пошли вместе.
Просто — по вечерней улице, где фонари отражались в лужах.
И там, в кафе, где рояль звенел чуть расстроено, а корица пахла уютом,
Алиса услышала:
— Ты мне нравишься, Алиса. С самого начала. Просто тогда ты смотрела так, что было страшно сказать. А теперь — мне уже не страшно.
Она не ответила сразу.
Но в её взгляде не было ни отказа, ни сомнения. Только — искренняя тишина. Та самая, в которой рождается доверие.