У поликлиники № 27 было своё время — раннее утро. В шесть тридцать зимний воздух ещё синел, и только редкие фигуры в пуховиках и старых пальто уже занимали живую очередь к стеклянной двери.
Анна Николаевна пришла, как всегда, к семи. Она не любила опаздывать, особенно к кардиологу. В семь сорок пять выдают талончики — кто не успел, тот живёт до следующего месяца на валидоле и страхе.
Ей было семьдесят два. Она когда‑то преподавала историю, умела рассказывать про революции так, что ученики забывали про звонок. Теперь рассказывала сама себе, в пустой двушке: телевизор, кошка Мурка и тикающие часы в гостиной.
У дверей уже стояли человек десять. Она встала в хвост, привычно отметив:
старик в шапке-ушанке, женщина с тростью, другая — в поношенной дублёнке.
— За кем занимать к кардиологу? — спросила Анна.
— За мной, — откликнулась небольшая сухонькая старушка в ярко‑зелёном берете. — Я Лида. Семнадцатый номер, считай. Дальше не дадут, не надейся.
Анна усмехнулась:
— Мы привыкшие. Наша жизнь — одна сплошная очередь.
— Это да, — вздохнула Лида. — В очереди за колбасой, за счастьем, за гробом...
Сзади протиснулась ещё одна — полная, с тяжелой походкой, в пуховике цвета спелой сливы.
— Девочки, а кардиолог сегодня точно будет? — спросила она, вытирая лоб. — А то в прошлый раз я к нему три часа стояла, а он «внезапно заболел».
— А вы к какому возрасту себя относите, что всё ещё «девочки»? — фыркнула Анна. — Я — к пенсионному.
— А я — к живым, — отрезала полнотелая. — Наталья Степановна. Очень приятно. Я вот так решила: пока в очереди стою — живая. Лягу — всё, списали.
Анна неожиданно улыбнулась. В ней что‑то откликнулось.
Стеклянную дверь наконец открыли. Люди потекли внутрь. Талончики раздали, как пайку. Анне достался последний, на четверг.
— Ну, хотя бы помирать буду официально, под наблюдением, — буркнула она, убирая талон в сумку.
— Четверг, говорите? — Лида поправила свой берёт. — У меня тоже четверг. На два часа.
— И у меня! — вскинулась Наталья Степановна. — На половину третьего. Слушайте… — она прищурилась. — А давайте… Ну, раз уж нас судьба в одну очередь поставила... Может, и дальше вместе постоим? В этой нашей жизни.
Они рассмеялись, сами удивившись своей шутке.
— Что вы предлагаете, Наталья Степановна? — в голосе Анны прозвучала давняя учительская ирония.
— Предлагаю организовать клуб, — серьёзно ответила та. — Клуб четверга. Мы всё равно каждую неделю по врачам таскаемся. А давайте хоть раз в неделю не лечиться, а жить.
Слова повисли в воздухе странно — как запах весеннего ветра среди аптечного йода.
Анна хотела отмахнуться, как от очередной пенсионерской фантазии. Но вместо этого вдруг сказала:
— А почему бы и нет?...
В следующий четверг они встретились уже сознательно.
Анна пришла вовремя — в два. Она была в своем лучшем плаще, волосы аккуратно уложены, губы чуть тронуты помадой цвета «чайная роза».
В коридоре у кабинета кардиолога уже сидела Лида в том же зеленом берете, с вязаным шарфом и потрепанной сумкой.
— О! Наша историчка, — обрадовалась Лида. — Я уже думала, ты передумала.
— Историчка? — Анна удивилась.
— Ну а как тебя ещё звать. В руках книжка, в глазах — ум. Ладно, не дуйся. Я — Лида, бывшая портниха. Весь дом в моих платьях ходил, пока китайцы всё не заняли. Сейчас — королевство иголки и одиночества. Внучки далеко, дети в ипотеке, им не до меня.
Подошла Наталья Степановна — запыхавшаяся, с пакетом.
— Я к чаю принесла, — она помахала пакетом. — Печенье. Набегалась, девочки. Я Наташа, между прочим, инженер была когда‑то. Мосты строила, опоры считала. А теперь свой сахар считаю: можно мне одну конфетку или две.
— Значит так, — Анна поставила сумку на стул. В ней проснулась привычка организовывать пространство. — Если уж мы «клуб», давайте знакомиться по‑настоящему. Мне — семьдесят два. Вдова. Сын за границей, внук меня стесняется: «бабушка, не пиши с ошибками, мы в школе по‑другому учим». Я… — она замялась, — я живу одна. И, честно говоря, иногда… страшно. Потому что никогда не знаешь: это просто сердце кольнуло, или уже всё.
Лида кивнула:
— Лида. Семьдесят. Муж ушел к молодой, когда мне было сорок пять. Та его бросила через три года, а он не вернулся. С тех пор я одна. Работала до последнего. Теперь глаза не те. Шью только себе и соседкам, когда праздник. Детей нет. Есть кот Рыжик и телевизор.
— Наталья Степановна, — вздохнула Наталья. — Семьдесят три. Муж лежит дома, инсульт. Я его, как шкаф, переворачиваю. Сама грыжу заработала. Сын хороший, но вечно «на совещании», невестка считает, что я «сама так устроилась». Для себя у меня только четверг. Пока он с сиделкой. Поэтому я и говорю: четверг — это свобода.
Они замолчали. В узком коридоре, где пахло лекарствами и старой краской, их слова прозвучали как признание на исповеди.
— Ладно, — Анна выпрямилась. — Раз у нас клуб, нужен устав. Цель. Задачи.
— Ого, — восхитилась Лида. — Прям как в райкоме.
— Цель — не отдать богу душу до следующего четверга, — мрачно съязвила Наталья.
Анна усмехнулась:
— Цель — перестать жить только проблемами. Раз в неделю делать что-то… своё. Не для детей. Не для врачей. Для себя. Это звучит глупо в нашем возрасте, да?
— В нашем возрасте глупо только помирать по расписанию, — отрезала Лида. — А всё остальное уже можно.
Так родился Клуб четверга...
После приемов у кардиолога они не разошлись, как обычно, по домам.
— Чай пить пойдём, девочки, — решительно сказала Наталья. — Тут в углу кафешка есть, «Здоровье», правда, кормят там, как в столовой, но чай есть, и столы. Нам много не надо.
Кафе «Здоровье» встретило их запахом котлет и дешёвого кофе. За столами сидели такие же, как они, — пациенты с талончиками и анализами.
— Вот наш мир, — пробурчала Лида. — От шестидесяти до восьмидесяти, от регистратуры до морга.
— Перестань, — одёрнула её Анна. — Мы всё ещё живые.
Они заказали чай и печенье.
— Давайте договоримся, — сказала Анна. — В клубе четверга есть правило. Разрешается жаловаться первые пятнадцать минут. Потом — нет. Потом только то, что мы хотим сделать.
— А что мы хотим? — Наталья развела руками. — Мне бы поспать.
— Я… — Лида замялась. — Я давно мечтаю сходить в театр. Но как-то всё... некогда. Да и одна я стесняюсь. Думаю, на меня там все смотреть будут: старая серая мышь, не место ей среди молодёжи.
— Театр, говоришь… — Анна задумалась. Когда‑то она сама водила классы в театр. На «Ревизора», «Вишневый сад». Потом ей стало некогда. Потом — не с кем. — Давайте так, — сказала она. — Следующий четверг. Вместо того, чтобы идти домой после поликлиники, идём в театр. Посмотрим, что там по льготам.
— Я в театр мужиков водила, — усмехнулась Наталья. — А теперь...
— А теперь себя поведёте, — отрезала Анна. — Мы же клуб.
Они смущенно переглянулись, но согласились.
Весь следующий неделю Анна ловила себя на том, что думает не о таблетках, а о репертуаре. Она по привычке, как когда‑то для класса, изучала афиши, выбирала, звонила в кассу.
— Есть три льготных билета на балкон, — сказала она подругам в четверг в поликлинике, гордо демонстрируя тонкие бумажки. — Стоит, как две пачки хорошего творога. Выбор очевиден.
— Балкон? — Лида нервно поправила берет. — А если я упаду?
— Ты с места не встанешь, — успокоила её Наталья. — Мы же не на галёрку в цирке идём, а в театр.
Спектакль был современный, режиссёрский. Они половину не поняли. Но сам факт — что они сидят в темном зале, в окружении людей, которые пришли не сдавать анализы, а смотреть искусство, — был опьяняющим.
Лида шептала:
— Смотри, у него такие же сапоги, как у моего покойного. Ох, как время летит…
Наталья тихо плакала на сцене, где герой просил прощения у старой матери.
Анна смотрела не только на сцену, но и на своих подруг: как у Лиды дрожат руки, как Наталья едва слышно шмыгает носом, и думала, что, может быть, это и есть настоящая жизнь — когда внутри что‑то двигается.
После спектакля они вышли на улицу. Ночь, огни, лёгкий снег.
— Доказано, — сказала Анна, застёгивая пальто. — Мы всё ещё умеем.
— Что? — спросила Лида.
— Вставать, идти, смотреть, чувствовать.
— И смеяться, — добавила Наталья. — Ну что, клуб, чего дальше будем вытворять?...
— У меня к вам просьба, — сказала Лида в следующий четверг, когда они снова собрались в поликлинике. — Только вы не смейтесь.
— Мы вообще-то уже не того возраста, чтобы смеяться над просьбами, — вздохнула Анна. — Говори.
— Я хочу научиться... — Лида понизила голос, — пользоваться компьютером.
Анна с Натальей переглянулись.
— Зачем он тебе, Лид? — осторожно спросила Наталья. — Нервов не жалко?
— У меня племянница в Германии живет, — пояснила Лида, мнётся. — Она мне открытки присылает электронные, как-то... «письма счастья», говорит, отправляет. А я… я не умею читать. Соседский мальчишка показывает, но быстро. А мне хочется самой. Чтобы не просить.
Анна приподняла брови. В её голове щёлкнуло: задача.
— У меня дома есть старый ноутбук, — сказала она. — Сын оставил. Пылился на шкафу, я его боюсь: вдруг взорвётся. Давайте в следующий четверг собираемся у меня. Будет заседание клуба: «Бабушки против интернета».
Наталья всплеснула руками:
— Да меня этот интернет знаешь как бесит! Мне постоянно присылают какую‑то рекламу похоронных услуг. Думают, я уже в очереди в морг. Я им покажу.
Так в их жизнь вошёл компьютер.
В следующий четверг они впервые встретились вне поликлиники. В квартире Анны пахло яблочными пирогами — она волновалась и напекла больше, чем могли съесть три человека.
— Проходите, — суетилась она, поправляя скатерть. — Вот, это мой диван. Это Мурка. Это ноутбук, тот самый зверь.
Лида и Наталья с опаской смотрели на чёрный прямоугольник.
— Я его включать боюсь, — призналась Анна. — Вдруг он меня куда‑нибудь не туда подключит.
— Что ты, Анна Николаевна, — послышался голос за спиной. — Это я не туда иногда подключаюсь, а не он.
Это был сосед Анны — Володя, сорока пяти лет, системный администратор, с которым она как‑то раз обсуждала, сколько «эти ваши компьютеры» живут. Она накануне попросила его зайти.
— Здравствуйте, дамы, — галантно поклонился он. — Сегодня у нас урок цифровой обороны. Кто хочет первым убить компьютер страхом?
Они смеялся, они путались, нажимали не те кнопки, вписывали логины в строку пароля. Но через несколько часов Лида уже открывала свою электронную почту и читала письмо от племянницы:
«Дорогая Лида, я так по тебе скучаю...»
Глаза Лиды наполнились слезами.
— Я и не знала, что она мне так много писала, — прошептала она.
Наталья училась искать в интернете упражнения для укрепления спины для мужа.
— Смотри, — удивлялась она. — Тут доктор показывает, как его переворачивать, чтобы не надорваться. А я всё руками, как лошадь.
Анна впервые за долгое время почувствовала, что она снова учительница — только её ученицы теперь не подростки, а женщины, у которых уже то, чему ее собственные ученики только учились: характер.
— Клуб четверга, — сказала она вечером, когда они пили чай. — Сегодня сделал шаг в XXI век. Мы раза в два уменьшили отрыв от молодёжи.
— И вдвое увеличили расстояние от кладбища, — добавила Наталья. — Пока мы осваиваем электронную почту, смерть подождет.
Они рассмеялись через слёзы.
Так прошло несколько месяцев. Клуб четверга стал для них не просто развлечением, а спасательным кругом.
Они ходили в театр, в парк, в музей, в библиотеку. Один раз даже выбрались на бесплатную экскурсию по городу, где жили всю жизнь, но который вдруг открывался иначе.
Иногда они просто собирались у Анны или у Натальи на кухне — обсуждали книги, вязали, пели старые песни под магнитофон. Главное — не жаловаться весь вечер. Правило пятнадцати минут жалоб работало.
Они начали заметно меняться.
Анна перестала сидеть ночами у телевизора. Она завела себе тетрадь, в которую записывала идеи «для клуба». В ней вновь проснулся вкус к планированию.
Лида стала ходить в ателье «для души», иногда бесплатно подшивала юбки молодым девчонкам, которые называли её «мастерицей из Инстаграма» (она с помощью Володи научилась выкладывать фото своих работ).
Наталья научилась иногда говорить мужу: «Сегодня четверг. Я ухожу. Ты с сиделкой». Ей было мучительно стыдно, но она начинала понимать, что если она не будет выбираться, она просто не выдержит.
А потом однажды Лида не пришла.
— Может, опаздывает, — нервно сказала Анна, глядя на часы в коридоре поликлиники.
Наталья качала головой:
— Лида всегда заранее. Она боится без нас свернуть не туда.
После приема у кардиолога они сразу поехали к ней.
Дверь квартиры Лиды была закрыта, звонок не работал. Стучали долго. Наконец приоткрылась дверь напротив.
— Да лежит ваша Лидия Ивановна, — сказала соседка, пожимая плечами. — Упала три дня назад в ванной. Хорошо, сын вечером забежал, скорую вызвал. В больнице она.
Анна почувствовала, как у нее под ногами поплыли шершавые ступени.
— В какой больнице?
В приемном отделении им сказали сухо:
— Инсульт. Прогноз осторожный. Родственники есть?
— Есть сын, — ответила Наталья. — Но он... занят.
— Вас к ней пускать нельзя. Реанимация.
Анна ухватилась за подоконник:
— Мы… мы из её… клуба.
— Какого ещё клуба? — медсестра устало закатила глаза.
— Клуб четверга, — твёрдо сказала Анна. — Женщины, которые ещё не сдались. Мы имеем право… — голос её дрогнул.
— Вы не можете к ней, — повторила медсестра. — Но можете передать записку.
Они написали втроём, прям там, на лавочке:
«Лидочка, это твой клуб. Мы никуда не делись. Четверг ждёт тебя. У нас ещё куча дел. Ты обязана вернуться, иначе мы будем очень злы».
Анна добавила внизу: «История показывает: самые упёртые выживают».
Записку отдали медсестре. Та хмыкнула, но пообещала передать.
Недели три Лида была между там и здесь. Они не знали, слышит ли она, видит ли. Но каждую пятницу Анна приходила в регистратуру поликлиники и проверяла: есть ли Лида в списках умерших.
— Нет такой, — пожимала плечами тётка за стеклом. — Лида ваша живее всех живых, раз тут не значится.
Однажды в четверг, когда Анна с Натальей сидели в очереди, они услышали знакомое:
— Девочки, а я думала, вы меня бросите.
Лида стояла в дверях коридора. Худющая, побледневшая, с палочкой. На голове тот же зеленый берет.
— Тебя разве отпустили? — ахнула Наталья, поднимаясь ей навстречу.
— Не отпустили, — усмехнулась Лида. — Но я сбежала на полдня. Я же член клуба. Как я могла пропустить четверг?
Они смеялись и плакали одновременно. Сотрудницы поликлиники смотрели на них с удивлением: «С ума сошли старухи».
А они и правда сошли с ума — с ума по жизни.
Время — штука жестокая.
Оно не спрашивает, готов ты или нет.
Через год после первого заседания клуба у Натальи умер муж. Она пережила его уход как освобождение и как страшную пустоту одновременно.
— Я теперь сама не знаю, кто я, — говорила она подругам. — Столько лет я была «та, которая ухаживает». А теперь... а теперь никого. И вроде легче дышать, и страшно.
Анна и Лида не давали ей уйти в себя. Они тянули её в кино, на рынок, на прогулки. Наталья поначалу сопротивлялась, потом втянулась.
— Я впервые за двадцать лет сплю ночью, — призналась она. — Без того, что надо по будильнику таблетки давать. Я чувствую себя виноватой, но и счастливой.
Через два года первая из них ушла Лида...
Не инсульт, не трагедия — просто сердце остановилось ночью, тихо, как выключили свет. Сын позвонил Анне по номеру, найденному в записной книжке:
— Вы… Анна Николаевна? Тут у мамы запись: «Историчка. Клуб». Она много про вас говорила.
На похоронах их было трое: сын Лиды, его жена, Анна и Наталья. Сын читал стандартную речь. Анне хотелось сказать что‑то другое: про зелёный берет, про её смех, про то, как Лида трясущимися руками осваивала компьютер.
— В нашем клубе она была самая смелая, — только и сказала Анна, стоя у могилы. — Она первая решилась жить. До конца.
Потом они вернулись в поликлинику.
— Клуб четверга, — медленно произнесла Наталья, глядя на пустой стул в коридоре. — Нас стало двое.
Анна кивнула:
— Да. Но Лида всё равно с нами. Кто‑то же должен нас из очереди дергать...
Анна Николаевна умерла через три года. ..
Не в очереди к врачу, не в пустой квартире.
Она ушла резко, внезапно, в автобусе, возвращаясь с экскурсии. Она сидела у окна, в руках у неё был буклет «Архитектурные жемчужины нашего города», и улыбка на лице.
Рядом сидела Наталья, что‑то рассказывала про свою новую соседку. В какой‑то момент Анна просто перестала отвечать.
— Ань? — Наталья подтолкнула её плечо. — Эй, историчка, ты чего?
Лицо Анны было спокойным. Она ушла, как человек, который наконец-то прочитал последнюю страницу книги и закрыл её.
На похоронах, помимо родственников, была группа женщин из поликлиники — те, кто слышал о их клубе. Наталья стояла, опираясь на палочку, но держалась прямо.
После сороковин она пришла в поликлинику, по привычке — в четверг. Села на их скамейку.
К ней подсела незнакомая старушка, лет семидесяти пяти, неуверенно сжимая талон к эндокринологу.
— Вы к кардиологу? — спросила она.
— К жизни, — ответила Наталья. — А вы?
— К эндокринологу, сахар посмотреть.
Наталья усмехнулась. В голове её тихо прозвучал голос Анны: «Клуб четверга не закрывается».
— Давайте так, — сказала она, поворачиваясь к старушке. — Я — Наталья Степановна. Семьдесят шесть лет. У меня был муж, был клуб, были подруги. Их меньше, чем морщин, но они сильнее моих болячек. Хотите… — она глубоко вздохнула, — хотите к нам в клуб?
— В какой ещё клуб? — осторожно спросила женщина.
— В клуб тех, кто ещё не сдался. Мы встречаемся по четвергам. И раз в неделю делаем что‑то, чего давно боялись. В театр, в парк, в компьютерный клуб — всё равно куда, лишь бы не на кладбище. Вступительный взнос — одна честная история.
— А возрастной ценз? — несмело пошутила женщина.
— Семьдесят плюс, — ухмыльнулась Наталья. — Моложе не берём, ещё не созрели.
Женщина улыбнулась, неожиданно для самой себя. Её плечи чуть распрямились.
— Меня Зинаида Павловна зовут, — сказала она. — Я всю жизнь была бухгалтером. Теперь не знаю, кто я. Может… может, попробую быть членом клуба?
— Попробуйте, Зинаида Павловна, — кивнула Наталья. — Не понравится — уйдёте. Хотя обычно только в одном направлении уходят.
— В морг? — мрачно пошутила Зинаида.
— В жизнь, — поправила Наталья. — В ту, где ты хоть раз в неделю делаешь не то, что «надо», а то, что хочешь.
В коридоре снова пахло лекарствами и старой краской. Но где‑то между этими запахами уже плавал другой — тонкий, почти неуловимый запах свободы.
Клуб четверга жил. Пока хотя бы одна женщина в очереди к врачу решалась сказать: «А давайте…»...