Карта тихо чиркнула по терминалу. Зелёный свет. «Одобрено». Официант, с облегчением смахнув со лба невидимую каплю пота, забрал папку со счётом.
— Благодарим, хорошего вечера!
Вечер, который должен был стать моим триумфальным возвращением, обошёлся мне в сорок семь тысяч триста рублей. За ужин моих лучших подруг, с которыми я не виделась пять лет. С того самого дня, как родилась Алиса, и я ушла с головой в материнство, карьеру, быт.
Я улыбалась через силу. В горле стоял ком. Не от суммы. От того, что происходило последние два часа. Мои подруги — Катя, Лена и Оля — пили марочное вино, смеялись, делились новостями о повышениях, командировках в Милан, романах с итальянцами. А я ловила себя на мысли, что могу рассказать им только о новой пасте, которая наконец-то победила атопический дерматит у дочки, и о скидках в «Детском мире». Я сидела в своём самом дорогом платье, купленном ещё до беременности, которое теперь странно обтягивало бока, и чувствовала себя бутафорской куклой. Чужой на этом празднике жизни.
Катя, заказавшая третью порцию устриц, крикнула через стол:
— Свет, ну ты молодец! Вырвалась же! Где Алиска?
— С папой, — ответила я, и все три пары глаз уставились на меня с театральным удивлением.
— Не может быть! Максим остался с ребёнком? Одни? На целый вечер? — Лена закатила глаза. — Ты что, ему инструкцию на шести листах оставила?
— Нет, — соврала я. Инструкция была на трёх, с пометками по часам и температурой смеси.
— Герой, — фыркнула Оля. — Мой вот даже погулять с коляской брезгует. Говорит, это не мужское дело.
Мы расплатились, вышли на прохладный осенний воздух. Обнялись. Их духи — цветочные, дерзкие, дорогие — смешались в один знакомый и бесконечно далёкий аромат моей прошлой жизни.
— Обязательно повторим! Ты же теперь свободная женщина! — крикнула Катя, садясь в такси.
Я махнула им рукой и осталась одна на опустевшем тротуаре.
Свободная женщина. Да. Сегодня был мой первый выходной за пять лет. Не выходной от ребёнка — тот случился раз, когда Алисе было три месяца, и я сцеживалась в туалете кинотеатра, плача от чувства вины. А выходной от всего. От материнства, от кухни, от бесконечного списка дел. Максим, наблюдавший, как я третий день хожу как в воду опущенная, вчера заявил: «Всё, хватит. Завтра вечер — твой. Иди куда хочешь. Сбрось напряжение». Он сказал это тем тоном, каким раньше отправлял меня в спа-салон, когда я перерабатывала перед годовым отчётом.
Я поехала домой. В лифте достала из сумочки шуршащий шёлковый кошелёк. Подарок Максима на тридцатилетие, в тот год, когда мы выиграли тендер, о котором до сих пор ходили легенды в отрасли. Кошелёк был пуст. Карта лежала отдельно. На дне, под маленьким зеркальцем, валялись пара стометровок, чек и… сложенный вдвое листок из блокнота. Я не помнила, чтобы клала туда записки. Развернула.
Блокнот был из нашей домашней кухни, в клеточку. Сверху, аккуратным почерком моего мужа, было выведено:
«Света, привет!
Поздравляю с первым самостоятельным выходом в свет после столького перерыва.
Надеюсь, хорошо провела время.
Раз уж ты снова “в строю” и готова к социализации — считай, что декрет официально окончен.
С завтрашнего дня возвращаемся к старой схеме: общий бюджет пополам.
Счёт за садик, развивашки, одежду и врачей — как и раньше, пополам.
И, раз уж ты “отдохнула” и “вышла в люди”, подумай о выходе на работу.
Мои доходы тоже не резиновые.
С возвращением в реальный мир!
Целую, Максим».
Лифт дёрнулся, достигнув моего этажа. Я не вышла. Я упёрлась взглядом в эти строки, стараясь осмыслить их. Потом нажала кнопку «1». Снова поехала вниз. Мне нужен был воздух.
На улице я прислонилась к холодной стене подъезда. В груди всё переворачивалось. Это не была записка. Это был ультиматум. Акт о капитуляции, подписанный за меня ужином за сорок семь тысяч.
«С возвращением в реальный мир».
Его мир. Тот, где всё делится пополам. Где нет понятия «материнский труд». Где пять лет моей жизни, отданные дому, ребёнку, созданию тыла для его головокружительного карьерного взлёта, были просто «перерывом». «Декретом». Как больничный. Кончился — иди работай. А то, что за эти пять лет отрасль ушла вперёд, мои навыки устарели, связи порвались, а энергия уходила на ночные колики и детские утренники — это мои проблемы. «Реальный мир» жесток. И он, мой муж, любезно открыл мне дверь обратно в этот мир. Счёт из ресторана стал платой за вход.
Я вспомнила его лицо, когда я собиралась сегодня. Он помогал застегнуть молнию на платье, с трудом сходившуюся на талии.
— Красивая, — сказал он. И добавил, глядя на меня в зеркало: — Только не слишком расслабляйся, ладно? А то потом в ритм не войдёшь.
Я тогда не придала значения. Считала заботой.
Теперь всё складывалось в чёткую, отвратительную картину. Его лёгкое раздражение последних месяцев, когда я говорила об усталости. Его фразы: «У меня тоже стресс на работе», «Все устают», «Хватит ныть, найди няню и выходи на работу». Я думала, он беспокоится о моей самореализации. А он беспокоился о бюджете. О том, что я слишком долго сижу на его шее. Пять лет — это, видимо, предел его великодушия.
Вечер «для себя» оказался ловушкой. Доказательством суду, что я «отдохнула», «социализировалась» и готова к несению финансовой нагрузки. Раз уж могу позволить себе такие ужины.
Я скомкала записку и зашвырнула её в урну. Потом передумала, вынула, разгладила и сунула в карман. Это было вещественное доказательство.
Ключ повернулся в замке. В квартире пахло сном и молоком. Максим дремал на диване перед теликом. На столе лежала пустая пиццерия, одна банка из-под энергетика.
— Ну как? — он приоткрыл один глаз.
— Отлично, — бодро сказала я. — Спасибо.
— Не за что, — он потянулся. — Кстати, завтра, может, погуляешь с Алкой? У меня переговоры с утра, голова будет болеть.
«Алка». Он стал так называть нашу дочь, когда ей исполнился год. Говорил, мило. Мне резало слух.
— Хорошо, — кивнула я.
Я зашла в детскую. Алиса спала, раскинув ручки. Её ресницы лежали на щеках тенями. Я села на край кровати и смотрела на неё, слушая её ровное дыхание. Пять лет. Две тысячи дней. Бессонные ночи, тревоги, первые шаги, слова, смех. Моя карьера, моё тело, мои мечты о путешествиях — всё ушло на этот тихий, самый важный проект. А для него это был просто «перерыв». После которого мне любезно указали на дверь обратно в «реальный мир», где нужно платить за всё пополам.
Я не чувствовала обиды. Я чувствовала холод. Такой же холодный, как стена подъезда. Предательство всегда холодное. Оно не кричит, оно шепчет тебе милые слова, пока ты застёгиваешь платье, которое стало мало.
На следующее утро Максим ушёл на свои «переговоры». Я налила себе кофе, села за стол, достала скомканную записку и положила её рядом. Потом открыла ноутбук. Не для того, чтобы искать работу. Я зашла на сайт нашего банка. Ввела данные. У нас был общий счёт для семейных целей и личные. Я просмотрела историю общего счёта за последний год. Платежи за ипотеку, коммуналку, продукты, садик. Всё шло с его карты. И многочисленные переводы на какие-то непонятные счета с пометками «инвестиции», «стартап», «консалтинг». Суммы в несколько сотен тысяч. За тот самый ужин я заплатила со своей личной, почти пустой карты, которую копила с тех редких фриланс-заказов, что успевала делать ночами.
Я взяла калькулятор. Посчитала примерно, сколько я вкладывала в наш быт за пять лет, если перевести это в деньги. Уборщица, повар, няня, гувернантка, психолог, логопед, диетолог, организатор праздников, шофёр. Даже по минимальным рыночным ставкам это была астрономическая сумма. Сумма, которую он сэкономил, пока я делала всё это бесплатно, думая, что мы — команда. Что строим общее будущее.
Оказывается, будущее было только его. А я была временным бесплатным приложением.
Я распечатала выписки со счёта. Распечатала свою примерную калькуляцию. Приложила к ним ту самую записку. Сложила всё в красивую папку. Ту самую, в которой когда-то мы готовили презентацию для того самого легендарного тендера.
Когда Максим вернулся вечером, ужин был готов. Детские макароны с сосиской. Алиса копошилась в своей тарелке. Я сидела с чашкой чая.
— Как переговоры? — спросила я.
— Нормально, — он бросил портфель, сел. — Что-то не пахнет жареной уткой с яблоками, как у Кати в инстаграме. Шучу.
— У Кати есть домработница, — сказала я. — И повар. А у меня теперь есть работа.
Он поднял на меня глаза, насторожившись.
— Нашла что-то?
— Да, — я улыбнулась. — Очень интересный проект. Высокооплачиваемый. Папку со всеми деталями я положила тебе на стол в кабинете. Изучи, когда будет время.
Я видела, как в его глазах вспыхивает любопытство, смешанное с облегчением. Молодец, жена, вошла в положение, нашла себя.
— Отлично! Вот и славно. А то я уже думал…
— Что я слишком долго отдыхала? — закончила я за него. — Не беспокойся. Отдых окончен.
Он довольно хмыкнул и потянулся за пультом от телевизора.
Я отнесла Алису спать, поцеловала её в макушку. Потом зашла в ванную, закрылась и включила воду, чтобы не было слышно. И только тогда дала волю слёзам. Тихим, бесшумным, яростным. Они лились не от обиды. От прощания. С иллюзией. С женщиной, которая верила, что её труд имеет ценность просто потому, что он — для семьи. Эта женщина умерла сегодня. Её похоронили под строкой «С возвращением в реальный мир».
Из ванной я вышла другим человеком. Холодным. Чётким. Рассчитавшим дистанцию.
В кабинете, в папке, лежали не условия нового контракта. Там лежал мой счёт. Моральный и материальный. И первое требование в нём было — оплатить няню на полный день. Потому что с завтрашнего утра я действительно выхожу на работу. На самую важную работу в своей жизни. На работу по возвращению себя. По кирпичику. И каждый кирпич будет оплачен им. Пополам.
Он ещё не знал, что «реальный мир», в который он так хотел меня вернуть, оказался гораздо сложнее, беспощаднее и дороже, чем он мог себе представить. И в этом мире у меня уже не было партнёра. Был оппонент. А с оппонентами я умела договариваться. Или уничтожать их в переговорах. Этому он меня когда-то и научил.
А вам приходилось доказывать свою ценность после долгого перерыва? Где грань между поддержкой и расчетливостью в семье?
Пишите в комментариях — многие молча носят в кошельке такие же «записки», не решаясь их развернуть.