Дверь открыл зять. Его улыбка была натянутой, как проволока.
— Татьяна Петровна, наконец-то. А мы заждались.
Он взял из моих рук коробку с эклерами, его пальцы скользнули по моей левой руке — холодные и чужие. Я в этот момент как раз поправляла прядь волос и почувствовала: что-то не так. Привычная тяжесть на безымянном пальце исчезла. Я посмотрела вниз. Палец был голым.
Кольцо. Простое золотое кольцо, которое я не снимала тридцать восемь лет — с того дня, как Валерий, уже тяжело больной, надел его мне на палец в больничной палате со словами: «Носи, пока я хотя бы в вещах с тобой». Я его не снимала ни разу. Даже когда мылилось окно на двадцать пятом этаже. Даже когда месила тесто. Оно стало частью тела. А сейчас его не было.
Внутри всё упало. Должно быть, потеряла в такси или в подъезде. Я попыталась скрыть панику, сунула руку в карман пальто.
— Всё в порядке? — голос звя, Артёма, прозвучал слишком заинтересованно.
— Да ничего, — отмахнулась я. — Кольцо, кажется, потеряла. Мелочь.
— Какая досада, — произнёс он без тени сожаления. — Ну, проходите, не стойте на пороге.
Квартира встретила меня ледяным блеском. Раньше здесь пахло яблочным пирогом и восковыми мелками. Теперь пахло дорогим паркетным лаком и чем-то стерильным, как в клинике. На стенах, где раньше висели кривые детские рисунки внучки Сони, теперь красовались абстрактные полотна в тонких рамах — какие-то злые треугольники и зигзаги. Тишина была гулкой и давящей.
— Сонечка где? — спросила я, сдавая пальто.
— Урок английского с носителем языка, — отчеканил Артём. — Строго по расписанию. Сейчас закончат.
Из кухни вышла Лена, моя дочь. Улыбка на её лице была точь-в-точь как у мужа — вымученная, будто её нарисовали карандашом. Она поцеловала меня в щеку. Губы были сухими и холодными.
— Мам, садись. Как раз «Оливье» досолила, твой любимый.
Она говорила это, глядя куда-то мне в плечо. Моя Лена, которая раньше не могла двух слов связать от волнения, когда я приезжала, теперь была похожа на отлаженный манекен. Одета в бежевый твидовый костюм, который старил её на десять лет. Ни одной моей брошки, того самого дурацкого котёнка из бисера, что я ей дарила — она всегда его носила, говорила, на удачу.
Сели за стол. «Оливье» красовался в хрустальной салатнице, которую я помнила ещё с её студенческих времён — потрёпанной, с отколотым краешком. Теперь она сияла, как новая. Артём наложил мне полную тарелку.
— Попробуйте наше ноу-хау, Татьяна Петровна. По рецепту нашего шеф-повара. Без лишней сентиментальности и советского майонеза.
Я взяла вилку. В свете люстры в салате что-то блеснуло. Я думала — кусочек морковки или капля масла. Но блеск был жёлтым, металлическим. Я копнула аккуратно. Вилка звякнула о что-то твёрдое.
Сердце заколотилось где-то в горле. Я выловила этот предмет. Капли соуса и маринованного огурца скатились с него на белую скатерть.
На кончике вилки лежало моё кольцо.
Я сидела, не в силах пошевелиться, смотря на него. Кольцо было тёплым от салата. Внутри застряли мелко порубленный укроп и крупинки соли. Я медленно сняла его с вилки, положила на край тарелки. Золото тускло поблёскивало среди зелёного горошка и кусочков колбасы.
— Нашёл-таки свою пропажу, — сказал Артём. Его голос прозвучал громко в звенящей тишине. — Интересно, как занесло.
Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня не моргая. В его взгляде не было ни удивления, ни смущения. Было ожидание. Как будто он поставил эксперимент и ждал реакции.
— Как оно… в салат попало? — спросила я. Мой голос прозвучал хрипло и неуверенно.
— Домработница новая, недотёпа, — пожал плечами Артём. — Наверное, на полу подняла, решила, что от ложки какая-то деталька. И в общую чашку сунула. Я уж её отчитал.
Он говорил это так спокойно, будто обсуждал погоду. Лена сидела, уставившись в свою тарелку, и ела маленькими, механическими движениями. Видно было, как у неё дрожит рука.
— Это не недотёпа, — тихо сказала я. — Кольцо с моего пальца. Его не «поднять на полу». Его нужно было снять.
— Ну что вы, Татьяна Петровна, — Артём усмехнулся коротко, беззвучно. — К чему такие тёмные намёки? Просто случайность. Не придавайте значения. Кушайте салат, а то заветрится.
«Не придавайте значения». Моё обручальное кольцо, тридцать восемь лет на руке, валяется в «Оливье», и мне велят не придавать значения. По спине пробежали мурашки. Это не было случайностью. Это был акт. Жестокий и расчётливый. Как плевок в душу.
Я отодвинула тарелку.
— Спасибо, не голодна.
— Мама, ну почему ты всегда так? — Лена вдруг заговорила, но голос её был плоским, как у диктора. — Артём старался. Всё для тебя. А ты… ты всегда ищешь повод для обиды.
Я посмотрела на неё, не веря своим ушам. Она не смотрела на меня. Она смотрела куда-то в пространство за моей спиной, и глаза её были пустыми. Как у куклы.
— Я хочу увидеть Соню, — сказала я твёрдо, вставая.
— Она занята, — тут же вскочил Артём. — Расписание. После семи — только чтение и подготовка ко сну.
— Я её бабушка. Я увижу её сейчас. На пять минут.
Наши взгляды схлестнулись. В его глазах, обычно таких равнодушных, вспыхнуло что-то острое и злое. Лена встала, заслонив его.
— Хорошо, мам. Только недолго. И не возбуждай её.
Она повела меня по коридору. Раньше он был завешан фотографиями — Лена в школе, Соня в роддоме, мы с Валерием на море. Теперь стены были голые, выкрашенные в модный серый цвет. Дверь в детскую была закрыта. Лена достала из кармана ключ. Обычный бытовой ключ. И отперла дверь.
У меня ёкнуло сердце. Зачем ключ? От кого?
Комната была большой, светлой, заставленной конструкторами «Лего» и деревянными развивающими игрушками. И абсолютно бездушной. Соня, моя восьмилетняя внучка, сидела за столом и писала что-то в прописи. Рядом сидела женщина лет пятидесяти с жёстким лицом — та самая гувернантка.
Девочка обернулась. Увидев меня, она не улыбнулась. Не бросилась обниматься. Она аккуратно положила ручку, встала и, глядя мне в грудь, чётко сказала:
— Здравствуйте, бабушка.
«Здравствуйте, бабушка». Как на официальном приёме. Я подошла, хотела погладить её по голове, но она инстинктивно отшатнулась. В её движении был страх. Быстрый, птичий взгляд на гувернантку.
— Всё в порядке, Софья Артёмовна, — сказала та ледяным тоном. — Вы можете ответить на вопросы бабушки. Три минуты.
— Сонечка, милая, как ты? — прошептала я.
— У меня всё хорошо, спасибо, — отчеканила она. — Я занимаюсь. Мне нужно закончить упражнение.
Я стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это был не мой ребёнок. Это была маленькая, идеально запрограммированная кукла. Лена тихо взяла меня за локоть.
— Всё, мама. Пора.
Дверь закрылась за нами. Я снова услышала щелчок ключа.
— Что вы с ней сделали? — вырвалось у меня шёпотом, когда мы вышли в коридор. — Почему дверь на ключ? Почему она меня боится?
— Она не боится, она дисциплинирована, — раздался за моей спиной голос Артёма. Он вышел из гостиной и прислонился к косяку. — Мы растим человека нового типа. Без слабостей. Без сантиментов. А старые модели поведения, увы, только мешают. — Он посмотрел прямо на меня. — Это, кстати, касается не только детей.
Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и ясные. Всё встало на свои места. Новая квартира. Новые правила. Стирание прошлого. Моё кольцо в салате было не ошибкой. Это было послание. Ясное, как божий день. «Ты — часть этого старого, ненужного хлама. Мы можем добраться до самого ценного, что у тебя есть. До твоей памяти. До твоей связи с дочерью. И превратить это в ингредиент для нашего нового, правильного мира. Убирайся».
Я больше не могла здесь находиться. Я повернулась, прошла в прихожую, стала судорожно натягивать пальто. Руки дрожали. Артём помогал мне молча, с тем же каменным лицом. Лена стояла рядом и смотрела в пол.
У выхода я обернулась. Лена вдруг шагнула вперёд и обняла меня. Настоящим, старым, жёстким объятием. И прошептала так тихо, что, казалось, это почудилось:
— Он всё слышит. Не звони. Я напишу. Выйду в магазин.
Её дыхание было горячим и прерывистым. Потом она отстранилась, и на лице снова появилась та самая мёртвая улыбка.
Я вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась. Я стояла, прислонившись к холодной стене, сжимая в кулаке мокрое от соуса кольцо. Внутри не было страха. Был леденящий, ясный гнев. И дикая, всепоглощающая жалость к дочери и внучке. Они были в ловушке. В красивой, дорогой, страшной ловушке, где любовь заменяли расписанием, а память — ключом в замке.
Я надела кольцо на палец. Оно плохо налезало на распаренную кожу. Я с силой вдавила его на место. Боль была острой и живой. Хорошо.
Они думали, что старуха испугается. Что увидит этот цирк с кольцом и сбежит, зализывать раны.
Они ошиблись. Они сами вручили мне оружие. Это кольцо. И тайный шёпот дочери. И страх в глазах внучки. Теперь я знала врага в лицо. И знала, что за его благополучным фасадом скрывается настоящая, тихая война. А на войне, тем более за свою семью, бабушки отступают в последнюю очередь.
А вы сталкивались с тем, что благополучие близких оказалось хорошо замаскированной тюрьмой? Что на самом деле может скрываться за идеальным порядком в доме?
Поделитесь в комментариях — иногда самое страшное не кричит, а молчит за дверью на ключ.