Степан не смотрел матери в глаза. Он усердно размешивал сахар в остывшем чае, хотя сахара там не было. Звук ложечки, бьющейся о стенки тонкого фарфора — подарка Веры на их с Алиной свадьбу — казался в утренней тишине кухни оглушительным.
— Мам, ты пойми, мы же не со зла, — начал он, наконец подняв взгляд, но тут же отвел его в сторону окна, где серый город умывался ледяным октябрьским дождем. — Просто… тесно нам. Квартира двухкомнатная, Мишке скоро в школу, ему свой угол нужен. А Алина… ну, ты сама знаешь, у неё сейчас проект на проекте, нервы на пределе. Ей тишина нужна.
Вера Ивановна замерла с полотенцем в руках. Она только что закончила протирать тарелки после завтрака. Её руки, сухие и узловатые, чуть вздрогнули, но она тут же сжала их в замок.
— Тесно, значит, — тихо повторила она. — Я стараюсь не мешать, Степа. Ухожу пораньше, прихожу попозже. В своей комнате сижу, как мышка.
— Да никто не говорит, что ты мешаешь! — Степан вдруг сорвался на раздраженный тон, в котором сквозило плохо скрываемое чувство вины. — Просто это не жизнь. Все друг у друга на головах. А в деревне — воздух, огород. Помнишь домик тети Вали в Сосновке? Он же пустует. Мы там косметический ремонт сделаем, обои переклеим. Печка там отличная, дрова закупим. Тебе там раздолье будет.
— Сосновка — это три часа на электричке, — Вера посмотрела на сына, пытаясь найти в его лице хоть тень прежнего Степушки, который в детстве боялся засыпать без её руки в своей ладошке. — Там и аптеки-то нормальной нет, Степа. А если сердце?
В дверях кухни появилась Алина. Она была в шелковом халате, с чашкой дорогого кофе, от которого исходил горьковатый аромат. Её лицо, всегда безупречно ухоженное, сейчас выражало холодную решимость.
— Вера Ивановна, ну зачем вы драматизируете? — голос невестки был мягким, как патока, но за этой мягкостью скрывался металл. — Мы же о вас заботимся. Здесь вы заперты в четырех стенах, а там — природа. Мы будем привозить продукты, навещать по выходным… когда получится. Степа прав, Мише нужна отдельная комната, он мальчик, ему нужно личное пространство. А мы с мужем имеем право на капельку приватности, вам не кажется?
Вера Ивановна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Дело было не в тесноте. Она знала, что их квартира площадью в шестьдесят метров вполне позволяла жить вчетвером, если бы было желание. Но желания не было. Она стала «лишним элементом» в этой безупречной картинке современной семьи, которую Алина так тщательно выстраивала для своего блога в соцсетях.
— Я всё поняла, — Вера аккуратно сложила полотенце. — Когда мне нужно уехать?
Степан заметно расслабился. Его плечи опустились, в голосе появилось подобие нежности, которая резала Веру сильнее, чем грубость.
— Да мы не торопим, мам. Но… было бы здорово, если бы к началу ноября ты уже устроилась. Мы машину наймем, вещи перевезем. Тебе там понравится, увидишь.
Весь следующий вечер Вера Ивановна провела в своей комнате, собирая жизнь в картонные коробки. Тридцать лет она прожила в этой квартире. Здесь умер её муж, здесь рос Степан. Каждая трещина на потолке, каждый скрип паркета были ей родными.
Она достала из шкафа старую шкатулку с письмами и фотографиями. На одной из них — черно-белой, с зазубренными краями — она, молодая и смеющаяся, стоит рядом с высоким мужчиной в офицерской форме. Павел. Её единственная большая любовь. Он погиб в аварии, когда Степе было всего пять. Она так и не вышла замуж снова, посвятив всю себя сыну.
— Прости меня, Паша, — прошептала она, прижимая фото к груди. — Не так я его воспитала, видно.
Внезапно в дверь постучали. Это был Мишка, семилетний внук. Он проскользнул в комнату и сел на край кровати, глядя на коробки.
— Ба, ты правда уезжаешь в лес? — спросил он, нахмурив лоб.
— Не в лес, милый, в деревню. Там красиво. Птицы поют, снег белый-белый будет.
— Мама сказала, что теперь в твоей комнате будет моя игровая. И приставка с огромным телевизором, — мальчик замолчал, а потом добавил совсем тихо: — А кто мне теперь будет сказки на ночь рассказывать? Мама всегда занята, а папа в компьютере.
Вера Ивановна обняла внука, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
— Ты уже большой, Миша. Будешь сам читать. А я буду тебе звонить, рассказывать про деревенских котов.
В этот момент за дверью послышался приглушенный голос Алины. Она с кем-то разговаривала по телефону, и Вера невольно прислушалась.
— Да, дорогая, всё уладили. Наконец-то! Нет, в дом престарелых Степа побоялся, совесть, видишь ли, мучает. Решили сослать в глушь. Дом там развалюха, конечно, но зато далеко. Главное, что квартира теперь полностью наша. Я уже заказала дизайн-проект детской и моего кабинета. Слушай, а ты видела те туфли от Prada?..
Вера медленно опустилась на стул. «Сослать в глушь». «Развалюха». Слова невестки больно жалили, но страшнее всего было молчание сына, который, очевидно, стоял где-то рядом и не возразил ни единым словом.
Она поняла, что Сосновка — это не просто переезд. Это изгнание. Её вычеркивали из жизни, как ненужный абзац в черновике.
День отъезда выдался неприветливым. Огромная фура стояла во дворе, рабочие небрежно кидали в кузов старую мебель, которую Алина сочла «не вписывающейся в интерьер».
Степан суетился, проверял списки, старался казаться заботливым.
— Мам, я положил тебе новый обогреватель. И телефон полностью зарядил. Если что — сразу звони.
Вера Ивановна стояла у подъезда в своем стареньком пальто, прижимая к себе маленькую сумку с документами и той самой шкатулкой. Она смотрела на окна своей бывшей квартиры. На третьем этаже Алина уже снимала старые занавески, готовясь к новой, «чистой» жизни.
— Поехали, мама, — Степан открыл дверцу своей машины. — До темноты надо успеть, а то дорогу размоет, не проедем.
Когда они выехали за пределы города, пейзаж начал стремительно меняться. Серый бетон сменился голыми полями и темными стенами леса. Сосновка встретила их покосившимися заборами и тишиной, которая казалась мертвой.
Дом тети Вали выглядел еще печальнее, чем Вера помнила. Крыльцо прогнило, ставни висели на одной петле, а в окнах отражалось свинцовое небо.
Степан выгрузил коробки прямо в холодные сени.
— Ну, вот и всё. Я печку затоплю сейчас, прогреется быстро. Ты не скучай тут, мам. В выходные… ну, или через одни, я обязательно заскочу.
Он суетливо растопил печь, которая тут же начала дымить, чмокнул мать в щеку и, сославшись на срочные дела в офисе, прыгнул в машину. Вера Ивановна стояла на пороге, глядя, как красные габаритные огни растворяются в сумерках.
Она осталась одна. В холодном доме, в чужой деревне, с разбитым сердцем. Но в этот момент в глубине её души, забитой обидами и покорностью, вдруг вспыхнула маленькая искра. Искра, которой не было уже много лет.
Она не умрет здесь. И она не позволит им так легко о себе забыть.
Вера подошла к столу, достала из шкатулки старое письмо, которое никогда не решалась вскрыть — письмо от адвоката её мужа, полученное еще десять лет назад, в котором говорилось о неком вкладе, открытом Павлом на её имя в заграничном банке. Тогда она посчитала это ошибкой или шуткой.
Но сейчас, терять было нечего.
Первая ночь в Сосновке стала для Веры Ивановны испытанием на прочность. Печка, которую Степан растопил на скорую руку, немилосердно дымила, наполняя комнату едким сизым туманом. Вера, закутавшись в старую пуховую шаль, сидела на табурете и смотрела на пляшущие языки пламени сквозь приоткрытую заслонку. Холод пробирался под одежду, кусал за пальцы ног, но физическая боль была ничем по сравнению с той пустотой, что обосновалась в груди.
Она достала из шкатулки пожелтевший конверт. Письмо от адвоката Громова. Десять лет назад она лишь мельком взглянула на него, решив, что это какая-то юридическая ошибка или предложение сомнительных услуг. Павел был честным офицером, жили они скромно. Откуда взяться «заграничным счетам»? Но сейчас, в тишине умирающего дома, слова на бумаге обрели новый вес.
«Уважаемая Вера Ивановна, согласно завещанию Павла Сергеевича, вступившему в силу в части отложенных активов, уведомляю вас о наличии доверительного управления…»
Вера надела очки. Текст был сухим, полным банковских терминов, но суть сводилась к одному: Павел, будучи в командировках в конце девяностых, вложил небольшую сумму в акции тогда еще малоизвестной технологической компании по совету своего сослуживца. За десятилетия эти «гроши» превратились в капитал, о котором Вера не могла даже мечтать.
— Паша… — прошептала она, и слеза скатилась по щеке, оставляя след на пыльной бумаге. — Ты и оттуда меня бережешь?
Утро встретило её инеем на окнах. Вера Ивановна не стала дожидаться «выходных», когда сын соизволит заскочить. Она оделась, вышла к трассе и дождалась проходящего автобуса до райцентра. Ей нужно было знать правду.
В отделении крупного банка, куда её направили по документам из письма, на неё посмотрели с плохо скрываемым сомнением. Пожилая женщина в поношенном пальто и в платке явно не вписывалась в интерьер из стекла и мрамора.
— Бабушка, вам пенсию получать в том окошке, — снисходительно улыбнулась молодая сотрудница.
— Мне не пенсию, деточка. Мне к управляющему, — Вера Ивановна выложила на стойку документы.
Спустя пятнадцать минут та же девушка, бледная и суетливая, проводила Веру в кабинет за тяжелой дубовой дверью. Управляющий, мужчина в дорогом костюме, встал при её появлении.
— Вера Ивановна? Мы пытались связаться с вами по адресу регистрации, но нам ответили, что вы там больше не проживаете. Ваша невестка… кажется, Алина? Она сказала, что вы находитесь на длительном лечении и не можете принимать решения.
В груди у Веры кольнуло. Значит, Алина уже знала. Или догадывалась. И методично отсекала её от мира, создавая образ недееспособной старухи.
— Как видите, я вполне здорова, — голос Веры звучал непривычно твердо. — Расскажите мне о счете.
Когда управляющий озвучил сумму, у Веры закружилась голова. Этого хватило бы на пять таких квартир, как у Степана. Этого хватило бы на новую жизнь. Но больше всего её поразило другое — распоряжение Павла. Он оставил пометку: «Выдать только Вере. Лично. В случае моей гибели — через 20 лет после смерти, когда она останется совсем одна». Он как будто знал. Он знал, как переменчивы бывают люди.
— Я хочу снять часть суммы наличными, — сказала Вера. — И мне нужна помощь юриста. Лучшего в этом городе.
Вернувшись в Сосновку на такси — впервые в жизни позволив себе такую роскошь — Вера Ивановна не узнала свой «дворец». У ворот стоял автомобиль Степана.
Сын мерил шагами двор, выглядя раздраженным. Увидев мать, выходящую из иномарки, он застыл.
— Мам? Ты откуда? И что это за машина? Ты хоть представляешь, как мы волновались? Мы приехали, а дом пустой, дверь нараспашку!
Из дома вышла Алина. Её глаза хищно сузились, когда она заметила в руках Веры фирменный пакет банка.
— Вера Ивановна, ну зачем же так пугать? — Алина подошла ближе, пытаясь заглянуть в пакет. — Степа весь извелся. Мы тут решили… в общем, дом совсем плохой. Жить тут опасно. Мы нашли отличный частный пансионат под городом. Там и врачи, и уход. Мы уже и документы подготовили, вам только подпись поставить, чтобы квартиру в Сосновке… ну, в общем, чтобы бюрократию уладить.
Вера Ивановна посмотрела на сына. — Степа, ты тоже считаешь, что мне пора в пансионат?
Степан замялся, пряча глаза. — Мам, ну там правда лучше. Алина нашла место — люкс. Садик, трехразовое питание. Тебе здесь печку топить тяжело, а там всё включено. Мы же для твоего блага…
— Моего блага? — Вера усмехнулась, и этот смех заставил Алину вздрогнуть. — Или твоего, Алина? Чтобы вы могли продать и этот дом, и мою долю в городской квартире, которую я, по глупости, переписала на Степана?
— Вера Ивановна, не хамите! — Алина сорвалась на визг. — Вы здесь никто! Вы живете на наши деньги, в этом доме, который Степан содержит! Либо вы едете в пансионат по-хорошему, либо…
— Либо что? — Вера достала из пакета пачку купюр и веер банковских выписок. — Этот дом теперь принадлежит мне полностью — я выкупила доли других наследников тети Вали сегодня утром. И ремонт здесь начнется завтра. А вот вам, дети мои, пора уходить.
Степан уставился на деньги, его челюсть отвисла. — Мам… откуда? Это что, настоящие?
— Настоящие, Степа. Это твоё наследство, которое ты мог бы получить, если бы остался человеком. Но ты выбрал «тишину и приватность».
Алина мгновенно преобразилась. Гнев сменился приторной лаской. Она сделала шаг к свекрови, протягивая руки. — Верочка Ивановна, милая! Да мы же пошутили! Какая деревня, какой пансионат? Мы просто проверяли, как вы тут… Степа, ну что ты стоишь? Бери коробки, неси обратно в машину! Мама едет домой, мы ей лучшую комнату отдадим, я сама ремонт сделаю!
Вера Ивановна отступила на шаг. — Нет, Алина. Домой я не поеду. Мой дом теперь здесь. А вы… вы едьте. Мише привет передайте. Я пришлю ему подарок на день рождения, но видеть вас в моем доме я не хочу.
— Мам, ты не можешь так! — вскрикнул Степан. — Это же деньги отца? Значит, половина моя!
— Отец распорядился иначе, — Вера посмотрела на сына с бесконечной грустью. — Он оставил это той женщине, которая его любила. А ты любишь только свой комфорт. Уходите. Сейчас же.
Когда машина сына скрылась за поворотом, подняв тучу пыли, Вера Ивановна вернулась в холодный дом. Она знала, что это только начало. Алина так просто не сдастся, она будет кусаться, судиться, искать лазейки. Но впервые за многие годы Вера не боялась.
Она подошла к окну и увидела на дороге высокого мужчину в сером пальто. Он стоял у забора и внимательно смотрел на её дом. В его облике было что-то странно знакомое, что-то, что заставило её сердце забиться чаще.
Мужчина поднял руку, словно приветствуя её, и направился к калитке.
Мужчина шел к калитке уверенным, чуть тяжеловатым шагом. Когда он остановился в полосе света, падающего из окна, Вера Ивановна охнула, прижав ладонь к губам. Эти широкие плечи, эта манера чуть наклонять голову набок…
— Вера? Неужели это ты? — голос у него был густой, с хрипотцой, которую не стерли десятилетия.
Она дрожащими пальцами отодвинула щеколду.
— Андрей? Андрей Волков?
Это был лучший друг её погибшего Павла. Тот самый сослуживец, который когда-то убедил мужа сделать те злосчастные, а теперь — спасительные инвестиции. После гибели Павла Андрей исчез: говорили, что он ушел в бизнес, переехал в столицу, а потом и вовсе за границу.
— Узнала, — он улыбнулся, и вокруг глаз собрались лучики морщинок. — А я вот проездом в райцентре был, услышал в банке знакомое имя. Там сейчас только и разговоров, что о «таинственной даме из Сосновки», которая за час скупила полдеревни. Решил проверить. Неужели Степан тебя сюда… определил?
Вера Ивановна горько усмехнулась, приглашая гостя в дом.
— «Определил» — подходящее слово, Андрей. Тесно им стало. А я, видишь ли, оказалась богатой невестой на старости лет.
Они просидели на кухне до глубокой ночи. Андрей рассказывал о своей жизни, о том, как поднялся, как похоронил жену и остался один в огромном доме в Подмосковье. Но больше всего они говорили о Павле. Андрей подтвердил: он годами следил за тем счетом, будучи доверенным лицом, и именно он нажал на нужные рычаги, чтобы адвокат наконец нашел Веру.
— Тебе сейчас нельзя оставаться одной, Вера, — серьезно сказал Андрей, накрывая её ладонь своей. — Я видел лицо твоей невестки, когда они отъезжали. Такие, как она, не отступают. Она учуяла запах денег, и теперь ты для неё не «лишний элемент», а главный приз.
— Что она может сделать? — тихо спросила Вера. — Деньги мои, дом мой.
— Она попытается признать тебя недееспособной. Скажет, что ты впала в старческий маразм, раздаешь деньги направо и налево. И Степан… прости, Вера, но он под её полным каблуком. Он подтвердит всё, что она скажет.
Слова Андрея оказались пророческими.
Через три дня жизнь в Сосновке закипела. Вера Ивановна, воодушевленная поддержкой старого друга, наняла бригаду строителей. К дому подвезли новые бревна, стеклопакеты, современную систему отопления. Вера преображалась на глазах: она сменила старое пальто на элегантную стеганую куртку, купила удобную обувь и, кажется, даже помолодела.
Но затишье было недолгим.
В четверг утром к дому подъехали две машины: знакомый внедорожник Степана и белый седан с синей полосой. Из машин вышли Алина, Степан и двое мужчин в штатском, один из которых держал в руках кожаную папку.
Вера вышла на крыльцо. Рядом с ней, словно тень, встал Андрей.
— Мама! — Степан бросился вперед, но его лицо выражало не радость, а какую-то болезненную суету. — Мама, мы приехали помочь. Это врачи, специалисты. Мы очень за тебя переживаем. Ты начала тратить огромные суммы, связалась с каким-то подозрительным мужчиной…
— Вера Ивановна, дорогая, — подала голос Алина, лицо которой было воплощением фальшивого сострадания. — Соседи в городе говорят, вы заговариваться стали. И этот ремонт… зачем он вам в таком возрасте? Мы оформили временную опеку, чтобы вы не наделали глупостей. Нужно просто поехать с нами в клинику, пройти обследование.
Один из мужчин в штатском шагнул вперед:
— Мы представители службы социальной защиты и врач-психиатр. Поступил сигнал о неадекватном поведении гражданки. Нам необходимо побеседовать с вами в стационаре.
Вера почувствовала, как внутри всё леденеет. Она посмотрела на сына.
— Степа, ты действительно подписал это? Ты готов запереть мать в сумасшедшем доме из-за денег?
Степан отвел глаза, его губы задрожали.
— Мам, это для твоего же здоровья… Алина говорит, ты не в себе…
— Хватит! — Громовой голос Андрея заставил всех вздрогнуть. — Господа «специалисты», я — Андрей Волков, глава инвестиционного фонда «Аврора». И я лично гарантирую юридическую чистоту всех действий Веры Ивановны. А что касается вашего визита…
Он достал телефон и нажал кнопку записи.
— Повторите-ка еще раз, на каком основании вы собираетесь забрать дееспособного человека из её собственного дома? Имена, должности. Мои адвокаты уже в пути, и поверьте, к вечеру вы все будете искать новую работу.
Алина побледнела, но не сдалась.
— А вы кто такой? Очередной альфонс, охотящийся за бабушкиным наследством? Степа, вызывай полицию! Он её удерживает силой!
— Вызывай, Степа, — спокойно сказала Вера. — Вызывай. И пусть они посмотрят на документы, которые я подготовила вчера.
Она вынесла из дома папку.
— Здесь — дарственная на этот дом и все мои счета на имя моего внука, Михаила Степановича. С одним условием: распоряжаться ими он сможет только по достижении 21 года, а до этого времени доверительным управляющим назначен Андрей Петрович Волков. Вы со Степаном не получите ни копейки. Даже если я завтра «сойду с ума», деньги останутся у Миши. Под охраной.
В наступившей тишине было слышно только, как свистит ветер в голых ветвях сосен. Лицо Алины исказилось от ярости. Весь её план — тонкий, расчетливый — рухнул в одно мгновение. Если денег нет сейчас, то и возиться с «сумасшедшей свекровью» не имело смысла.
— Ты… ты старая дрянь! — прошипела Алина, теряя всякий человеческий облик. — Решила собственного сына без гроша оставить? Да мы голодать будем, пока твой Миша вырастет!
— У Степана есть руки и ноги, — отрезала Вера. — И работа в офисе. А у тебя, Алина, есть прекрасная возможность научиться экономить.
— Степа, пошли отсюда! — Алина дернула мужа за рукав. — Пусть гниет в своей деревне с этим своим дедом! Мы еще посмотрим, чья возьмет!
Они прыгнули в машину и на бешеной скорости умчались прочь. Врачи и представители соцзащиты, поняв, что их втянули в грязные семейные разборки, поспешили ретироваться следом.
Вера Ивановна медленно опустилась на ступеньку крыльца. Силы покидали её.
— Всё кончено? — тихо спросила она.
— Нет, Вера, — Андрей сел рядом и обнял её за плечи. — Всё только начинается. Завтра приедут дизайнеры. Мы сделаем из этого дома не просто крепость, а уютное гнездо. И знаешь… я тут подумал. Соседний участок тоже продается. Всегда мечтал на пенсии заняться садом.
Вера посмотрела на него, и впервые за долгое время в её глазах не было боли — только тихий свет надежды.
Прошел месяц. Сосновку было не узнать. Дом Веры Ивановны сиял свежей краской и новыми окнами, а вокруг него вырос красивый кованый забор. В деревне её теперь называли «Ивановной» — с уважением и легким трепетом. Она помогла восстановить местный медпункт и закупила книги для школьной библиотеки в райцентре.
Однажды вечером, когда они с Андреем пили чай на веранде, у ворот остановилось такси. Из него вышел Степан. Один. Без Алины. Он выглядел помятым, несчастным и каким-то уменьшившимся в размерах.
Он долго стоял у калитки, не решаясь войти. Вера Ивановна видела его в окно. Сердце матери болезненно сжалось, но она не вскочила, как раньше, чтобы бежать навстречу.
— Впустишь? — спросил Андрей, глядя на неё с пониманием.
— Впущу, — вздохнула Вера. — Но только его одного. И только если он пришел не за деньгами.
Степан вошел в дом неуверенно, снимая ботинки еще в сенях, чего не делал уже много лет. Он прошел на кухню, где пахло свежевыпеченным хлебом и хвоей. Взгляд его блуждал по новому интерьеру: светлые стены, современная техника, старинная отреставрированная мебель. Всё выглядело так, будто здесь всегда царили мир и достаток.
— Привет, мам, — он присел на край стула, сжимая в руках старую шапку.
Вера Ивановна поставила перед ним кружку горячего чая. Она молчала, давая сыну возможность заговорить первым. Андрей деликатно удалился в гостиную, оставив их наедине, хотя его присутствие за стеной придавало Вере уверенности.
— Мы с Алиной… мы разошлись, — глухо произнес Степан, не поднимая глаз. — Точнее, она ушла. Как только поняла, что доступ к твоим счетам закрыт наглухо, а адвокаты Андрея Петровича начали проверку законности переоформления моей доли квартиры… она просто собрала вещи. Сказала, что не собирается «тратить лучшие годы на неудачника, который не смог приструнить собственную мать».
Вера вздохнула, чувствуя, как уходит последняя капля горечи. Она ожидала этого. Алина любила не Степана, а тот статус и комфорт, который он мог ей обеспечить.
— А Миша? — это было единственное, что по-настоящему волновало Веру.
— Миша со мной. Она… она не стала за него бороться. Сказала, что с моим доходом она «не потянет ребенка по своим стандартам». Мам, я такой дурак. Я ведь верил ей. Думал, мы правда строим будущее, что тебе в городе и впрямь плохо…
Степан закрыл лицо руками. Его плечи мелко задрожали. Это не было игрой на публику — сейчас перед Верой сидел тот самый мальчик, который когда-то разбил коленку и бежал к ней за утешением.
— Деньги — это испытание, Степа, — тихо сказала она, коснувшись его головы. — Кто-то проходит его, а кто-то ломается. Ты позволил Алине решать, что для нас важно. Ты предал не меня, ты предал нашу память о папе.
— Я знаю. Я всё верну, мама. Я уже подал документы на отмену дарения квартиры. Я не хочу там жить, там всё пропитано её духами и этой ложью. Я снял небольшую квартиру рядом с работой, а ту… ту лучше продать и положить деньги на счет Миши. Если ты позволишь мне иногда приезжать сюда с ним.
Вера Ивановна улыбнулась. Настоящей, теплой улыбкой.
— Ты мой сын, Степан. Двери этого дома для тебя всегда открыты, пока ты входишь в них с чистым сердцем. Но хозяйкой здесь буду я. И распоряжаться своей жизнью буду тоже я.
Зима в Сосновке выдалась сказочной. Деревню укрыло пушистым одеялом, а на окнах дома Веры расцвели морозные узоры, дополняющие уют внутри. Ремонт был полностью закончен. Теперь это был не просто сельский дом, а настоящая усадьба, где старина гармонично сочеталась с комфортом.
Накануне Нового года Андрей Петрович пригласил Веру в райцентр под предлогом выбора подарков для Миши. Но вместо торгового центра они оказались у старого, отреставрированного здания бывшей школы искусств.
— Что мы здесь делаем? — удивилась Вера.
— Помнишь, ты когда-то говорила, что мечтала учить детей рисовать, но пришлось работать в бухгалтерии, чтобы поднять Степана? — Андрей открыл перед ней дверь.
Внутри пахло краской и лаком. В светлом зале стояли мольберты, а на стенах уже висели несколько работ — пейзажи Сосновки, написанные рукой Веры в те редкие часы одиночества, которые у неё теперь были.
— Я выкупил это здание и зарегистрировал благотворительный фонд, — сказал Андрей, глядя ей в глаза. — Это будет школа для деревенских ребят. И я очень надеюсь, что ты согласишься стать её руководителем. У тебя есть дар, Вера. И теперь у тебя есть время и средства, чтобы делиться им.
У Веры перехватило дыхание. Это был лучший подарок, который она могла вообразить. Жизнь не просто вернулась на круги своя — она обрела новый, глубокий смысл. Она больше не была «пожилой матерью на задворках», она стала Верой Ивановной — женщиной, которая строит будущее.
Новогоднюю ночь они праздновали в Сосновке. В камине весело трещали дрова, наряженная елка сверкала огнями. Степан привез Мишу, и дом наполнился детским смехом и топотом ног.
Миша с восторгом рассматривал свои новые владения.
— Ба, а правда, что ты теперь здесь королева? — спросил он, уплетая пирог.
— Нет, милый, — рассмеялась Вера, переглянувшись с Андреем. — Я просто человек, который наконец-то вернулся домой.
Когда куранты пробили полночь, и за окном расцвели огни фейерверка, который Андрей устроил для всей деревни, Вера Ивановна вышла на крыльцо. Холодный воздух бодрил, а снежинки таяли на её щеках.
Она вспомнила тот серый октябрьский день, когда сын намекал ей на отъезд. Тогда ей казалось, что это конец. Оказалось — начало.
Андрей вышел следом и набросил ей на плечи ту самую пуховую шаль, с которой всё началось.
— О чем думаешь? — спросил он.
— О том, что иногда нужно потерять всё, чтобы найти себя, — ответила она. — И о том, что Павел был прав. Счастье — это когда тебя не просто терпят, а когда ты нужен.
— Ты нужна мне, Вера, — просто сказал Андрей. — И не из-за счетов или домов. А потому что без тебя этот мир — просто набор холодных цифр.
Он достал из кармана маленькую коробочку. В свете праздничных огней блеснуло кольцо с нежно-голубым сапфиром, цветом напоминающим небо над Сосновкой в ясный день.
— Я не предлагаю тебе «приватность» или «уход», — улыбнулся он. — Я предлагаю тебе еще тридцать лет приключений. Согласна?
Вера Ивановна посмотрела на заснеженный лес, на светящиеся окна своего дома, где сын играл с внуком, и вложила свою руку в его ладонь.
— Согласна, Андрей. Но при одном условии.
— Каком?
— Огород весной сажаем вместе. У меня на него большие планы.
Их смех слился с шумом ветра в соснах. Мелодрама её жизни подошла к счастливому финалу, чтобы завтра начаться новой главой — историей о любви, которая никогда не поздно, и о доме, который всегда там, где тебя ждут.
