Часть 2
Вечером, когда находки аккуратно упаковали и перенесли в лагерь, Волков не отходил от ящика с золотыми пластинами. Он переворачивал их, зарисовывал символы, пытался найти какую-то систему, повторяющиеся элементы. Морозов высказал мысль, что это могут быть астрономические знаки. Некоторые круги с точками действительно напоминали схемы созвездий. Петров предположил шаманскую символику — карту духовного мира. Но никто не мог сказать наверняка.
Байболат не подходил к находкам. Он сидел у своего костра в стороне от лагеря и что-то бормотал на алтайском языке. Петров перевёл позже:
— Старик молится духам, просит прощения за то, что чужаки потревожили покой древних. Он говорит, что мы нарушили равновесие, что взяли то, что не должны были трогать. Что золото это проклято и принесёт несчастье.
Зайцев рассмеялся, назвал это суеверием, но Лебедев заметил, как некоторые из бойцов переглянулись. Даже закалённые чекисты чувствовали что-то неуловимо тревожное в этом месте, в этих находках.
Той ночью Лебедеву снился странный сон. Он шёл по плато в густом тумане, а впереди виднелась женская фигура в длинной белой одежде и высоком головном уборе. Она не оборачивалась, но он знал, что она ведёт его куда-то — к большому кургану на перевале. Он пытался остановиться, но ноги несли его вперёд против воли. Проснулся в холодном поту. Сердце колотилось. За стенкой палатки слышалось ровное дыхание спящего Волкова. Всё было спокойно. Только ветер гулял по плато, да где-то далеко кричала ночная птица.
Утром работы продолжились. Волков хотел полностью расчистить первый курган, извлечь все находки, законсервировать их для транспортировки. Но взгляд его постоянно уходил в сторону большого кургана на перевале. Лебедев видел это жадное любопытство учёного, готового пренебречь любыми запретами ради открытия, и понимал, что рано или поздно археолог предложит вскрыть захоронение Белой Владычицы. Вопрос был только в том, когда это случится и что из этого выйдет.
К концу третьего дня первый курган был полностью исследован. Находки упаковали в деревянные ящики, пронумеровали, составили опись. Соколов отснял несколько плёнок, Волков заполнил толстую тетрадь записями и зарисовками. Это был научный триумф. Такие хорошо сохранившиеся артефакты пазырыкской культуры находили редко. Но археолога интересовало другое.
Вечером у костра он развернул перед Лебедевым карту, где отметил расположение всех видимых курганов.
— Большой курган, — сказал он, указывая на самую крупную отметку, — может содержать в десятки раз больше. Если там действительно похоронена знатная женщина, шаманка, как говорят местные легенды, находки будут бесценны.
Лебедев молчал, глядя в огонь. Он знал, что должен сказать, но слова застревали в горле. Наконец выдавил:
— Мы обещали Байболату не трогать этот курган.
Волков усмехнулся.
— Обещания суеверному старику не могут стоять выше интересов науки и государства. Мы здесь не за сказками приехали.
Байболат исчез на следующее утро. Его постель у костра была пуста, лошади не было, вещи забраны. Петров нашёл на камне записку, нацарапанную углём на куске бересты. Буквы были корявые, но этнограф разобрал алтайский текст и перевёл:
«Прощайте. Я не пойду туда. Вы нарушили слово. Духи накажут вас. Уходите, пока не поздно».
Волков скомкал бересту и бросил в костёр. Лицо его было мрачным.
— Суеверный дурак. Ничего, без него справимся. Петров знает местность, а назад нам путь известен.
Лебедев понимал, что потеря проводника — плохой знак. Но отступать было некуда. Приказ есть приказ, находки нужно было добывать.
Он собрал всех у костра и объявил:
— Сегодня начинаем работы на Большом Кургане.
Он видел, как переглянулись бойцы, как Петров опустил глаза, как поджал губы Морозов. Только Волков светился возбуждением, словно ребёнок перед долгожданным подарком.
— Это будет величайшее открытие, — говорил он. — То, что мы найдём там, перевернёт представление о древних культурах Сибири. Вы ещё поймёте важность этого момента.
Большой курган возвышался на перевале. Его диаметр достигал сорока метров, высота — около четырёх. Каменная насыпь была сложена из валунов разного размера, некоторые весили явно больше ста килограммов. Вокруг не росло ни травинки, только голые камни и вытоптанная земля. Ветер здесь дул постоянно, свистя между камнями, и этот свист напоминал далёкое пение или плач.
Соколов фотографировал курган с разных сторон, и даже через объектив камеры чувствовалось что-то давящее, тревожное в этом месте.
Работа пошла медленнее, чем на первом кургане. Камни были крупнее, лежали плотнее, словно кто-то специально старался затруднить доступ к погребальной камере. Бойцы НКВД работали молча и напряжённо, обычно невозмутимые лица их были серьёзными. Романов несколько раз ловил себя на том, что оглядывается через плечо, словно чувствуя чей-то взгляд. Но вокруг было пусто — только бескрайнее плато, горы и небо.
Зайцев пошутил, что духи наблюдают за ними, но шутка вышла натянутой, и никто не рассмеялся.
К вечеру первого дня разобрали только внешний слой насыпи. Под камнями обнаружили слой глины, смешанный с щебнем. Древние строители явно заботились о том, чтобы курган простоял века.
Волков был доволен.
— Чем сложнее конструкция, тем важнее был похороненный здесь человек, тем богаче должны быть погребальные дары. Он уже представлял золотые украшения, оружие, ритуальные предметы. Может быть, ещё одну шкатулку с таинственными письменами, а может, и что-то большее.
Ночью температура упала ниже нуля, хотя был разгар лета. Дежуривший Козлов утверждал, что слышал какие-то звуки со стороны кургана — не то вой ветра, не то женское пение. Сменивший его Воронцов ничего не слышал, но признался, что чувствовал себя неуютно, постоянно хотелось обернуться.
Утром Егоров проснулся с головной болью, жаловался на озноб. Фельдшер из числа бойцов предположил начало простуды, дал лекарства, но Лебедев заметил, как тревожно поглядывает на радиста Петров.
На второй день работ добрались до деревянного перекрытия. Брёвна были толстые, из лиственницы, почерневшие от времени, но крепкие. Между ними проглядывала наледь. Вечная мерзлота сохранила всё, что находилось внизу.
Волков распорядился соблюдать максимальную осторожность, действовать медленно, фиксировать каждую деталь. Соколов снимал почти непрерывно, меняя плёнку за плёнкой.
К вечеру второго дня перекрытие вскрыли, и в погребальную камеру повалил холодный воздух, пахнущий древностью и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, непонятным.
На третий день спустились в камеру. Она была значительно больше, чем в первом кургане: почти десять метров в длину и шесть в ширину. Стены были обшиты досками, покрытыми резьбой. Изображения шли рядами: верхний — небесный мир с солнцем, луной, звёздами и летящими птицами; средний — земной мир с людьми, животными, юртами; нижний — подземный мир с фантастическими существами, змеями, корнями деревьев. Это была целая космология, вырезанная в дереве и сохранившаяся через тысячелетия.
В центре камеры стоял саркофаг, намного больше и богаче украшенный, чем в первом кургане. Он был сделан из цельного ствола кедра, крышка украшена золотыми накладками в виде оленей, грифонов, барсов. По краям шла резьба невероятной тонкости: спирали, звёзды, символы, которые могли быть как украшением, так и текстом.
Волков застыл, глядя на саркофаг, и Лебедев услышал, как археолог прерывисто дышит.
— Это она, — прошептал Волков. — Белая Владычица. То, что мы найдём здесь, изменит всё.
Вокруг саркофага лежали предметы: деревянные столики с посудой, кожаные сумки с припасами, оружие — лук в футляре, колчан со стрелами, бронзовый меч в ножнах. В углу стояли сёдла, упряжь, остатки войлочных чепраков с вышивкой и кости. Семь конских скелетов, уложенных по периметру камеры — жертвенные кони, сопровождавшие хозяйку в мир мёртвых.
Петров присел на корточки рядом с одним из скелетов и покачал головой.
— Легенда оказалась правдой. Семь коней, как и говорили предания.
Но самое поразительное ждало их, когда начали расчищать пространство у изголовья саркофага. Там, в специальной нише, стояла небольшая статуэтка из белого нефрита — женщина с поднятыми к небу руками в длинном одеянии и высоком головном уборе. Лицо её было спокойным, почти улыбающимся, но глаза, инкрустированные чёрными камнями, смотрели пронзительно и живо.
Рядом лежало зеркало из полированного обсидиана в золотой оправе, ожерелье из янтаря и бирюзы, браслеты, серьги. Богатство погребения превосходило всё, что находили в алтайских курганах до этого.
Вечером третьего дня Волков принял решение вскрывать саркофаг на следующее утро. Лебедев видел, что археолог на грани нервного срыва: руки дрожат, глаза лихорадочно блестят, папироса за папиросой.
Морозов осторожно предложил подождать, дать людям отдохнуть. Многие жаловались на недомогание, воздух на высоте давал о себе знать. Но Волков был непреклонен.
— Завтра, на рассвете, они откроют саркофаг и увидят то, ради чего проделали весь этот путь.
Ночь выдалась беспокойной. Егоров метался в бреду, температура поднялась до 39. Заболел Фёдоров. Те же симптомы — жар, слабость, бормотание. Фельдшер разводил руками: похоже на воспаление лёгких, но откуда так быстро, почему сразу двое?
Дежуривший Романов клялся, что видел женскую фигуру в белом, скользившую между палатками. Когда окликнул, она растворилась в темноте, словно её и не было. Смирнов, сменивший его на посту, ничего не видел, но признался утром, что всю ночь чувствовал, будто за ним наблюдают.
Петров сидел у костра и не мог уснуть. Когда Лебедев подсел к нему, этнограф тихо сказал:
— Мы не должны были сюда приходить. Не должны были трогать этот курган. Байболат предупреждал. Местные легенды предупреждали. Но мы не послушали. И теперь что-то началось, майор. Что-то, что мы не сможем остановить.
Лебедев хотел возразить, сказать что-то успокаивающее, про совпадение и горную болезнь, но слова застряли в горле, потому что в глубине души он чувствовал то же самое.
Рассвет над плато был тревожным. Низкие тучи ползли между вершин. Ветер усилился. Температура упала ещё ниже. Волков не обращал внимания на погоду. Он торопил всех к кургану, словно боялся, что кто-то или что-то помешает ему завершить начатое.
Больных Егорова и Фёдорова оставили в лагере под присмотром фельдшера. Остальные спустились в погребальную камеру. Свет керосиновых ламп дрожал на стенах, отбрасывая причудливые тени на древнюю резьбу.
Саркофаг вскрывали медленно, осторожно поднимая тяжёлую крышку с помощью верёвок и деревянных брусьев. Соколов снимал каждое движение. Вспышки магния озаряли камеру резким белым светом.
Наконец крышка поддалась, и они увидели то, что скрывалось внутри две с половиной тысячи лет.
Тело молодой женщины, мумифицированное холодом и временем. Кожа почернела и ссохлась, но черты лица сохранились: высокие скулы, тонкий нос, закрытые глаза. На голове возвышался войлочный головной убор высотой почти метр, украшенный золотыми пластинами и резными деревянными фигурками оленей и птиц.
Одежда поражала богатством и сохранностью: длинное платье из тонкой шерсти, окрашенное в красный цвет; поверх — жилет, расшитый золотыми нитями и украшенный нашивками из войлока с изображениями фантастических животных. На шее — массивное ожерелье из янтаря, бирюзы и сердолика, золотые браслеты.
Но больше всего поразили татуировки, покрывавшие её руки от плеч до запястий: олени с ветвистыми рогами, превращающимися в древесные кроны; фантастические кошки с крыльями; птицы с человеческими лицами; спирали и символы, значения которых можно было только угадывать.
Петров склонился над телом, изучая татуировки с благоговением.
— Это карта духовного путешествия, — шептал он. — Каждое животное — проводник в определённый мир. Олень ведёт в верхний мир, мир духов предков и небесных сил. Барс охраняет границу между мирами. Птица с человеческим лицом — это душа шамана, способная летать между мирами. Она действительно была великой шаманкой, самой могущественной в своём племени.
Волков не слушал. Он уже расчищал пространство вокруг тела, доставая один предмет за другим.
Рядом с телом лежали вещи, которые заставили даже скептически настроенного Морозова присвистнуть от удивления. Зеркало из полированного обсидиана в золотой оправе, украшенное изображениями Солнца и Луны. Когда Волков поднёс его к свету лампы, поверхность отразила свет так чётко, словно зеркало сделали вчера, а не 2500 лет назад.
Деревянная шкатулка, инкрустированная золотом и бирюзой, внутри которой лежали высушенные травы и маленькие мешочки с порошками — шаманские снадобья, использовавшиеся для ритуалов.
Статуэтка из нефрита, которую нашли на камне, оказалась не единственной. Рядом с изголовьем стояли ещё четыре фигурки поменьше — духи-хранители четырёх сторон света. Каждая была вырезана из своего камня: белый нефрит для востока, чёрный обсидиан для севера, красная яшма для юга, зелёный малахит для запада. Мастерство изготовления было невероятным. Каждая деталь проработана с ювелирной точностью, лица духов были выразительными, почти живыми.
Волков бережно укладывал находки в специальные ящички, перекладывая ватой и тканью.
Но истинным сокровищем оказалось то, что лежало у ног мумии: металлический диск размером с большую тарелку, толщиной с палец, сделанный из какого-то сплава, который не тускнел от времени. Поверхность диска была покрыта концентрическими кругами, между которыми шли ряды символов и изображений.
Волков поднял диск дрожащими руками и поднёс к свету.
— Господи, — выдохнул он, — это карта звёздного неба. Но созвездия расположены так, как их можно было видеть несколько тысяч лет назад. Откуда у пазырыков такие астрономические знания?
Морозов взял диск, повертел в руках, изучая металл.
— Это не бронза и не железо, — сказал он задумчиво. — Сплав какой-то необычный. Нужен будет анализ в лаборатории. Но я таких сплавов не встречал в древних культурах Сибири.
Символы между кругами действительно напоминали звёздные карты: точки, соединённые линиями, образовывали узнаваемые созвездия. Но были и другие знаки — те самые загадочные символы, что встречались на золотых пластинах из первого кургана, только здесь их было гораздо больше.
Последней находкой стал свёрток из тонкой выделанной кожи, лежавший под диском. Волков развернул его с величайшей осторожностью. Кожа была хрупкой, грозила рассыпаться от неловкого движения. На внутренней стороне оказались нанесены рисунки и тексты.
Рисунки изображали какие-то здания или сооружения — не юрты кочевников, а каменные постройки с колоннами и арками. Между рисунками шли строки текста на том же неизвестном языке.
Археолог склонился над свитком так низко, что нос почти касался кожи, и Лебедев видел, как блестят его глаза в свете лампы.
— Это карта, — прошептал Волков, — или описание пути. Видите эти горы, эти реки? Это может быть изображение какого-то места здесь, на Алтае. А эти строения — это не юрты, это каменная архитектура. Дневники экспедиции Рериха упоминали каменный город в горах. Что, если это не легенда? Что, если древняя цивилизация действительно существовала здесь, и пазырыки знали о ней?
Слова звучали фантастически, но в этой холодной погребальной камере, окружённой свидетельствами невероятного мастерства древних, фантастика становилась почти реальностью.
Работа продолжалась до вечера. Каждый предмет фотографировали, описывали, аккуратно упаковывали. Волков составлял опись дрожащей от возбуждения рукой. Морозов пытался датировать находки. Петров интерпретировал символику с точки зрения шаманской традиции. Соколов отснял несколько плёнок, магниевые вспышки превратили камеру в подобие преисподней с мерцающими тенями на стенах.
К вечеру саркофаг был полностью исследован, тело Белой Владычицы осталось лежать в своём последнем убежище. Волков решил не трогать его, взять только погребальный инвентарь.
Когда поднялись наверх, небо почернело от туч. Ветер завывал так, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.
В лагере их встретила тревожная новость: заболел ещё один человек — альпинист Зайцев. Те же симптомы: жар, озноб, бред. Трое больных из двенадцати человек экспедиции.
Фельдшер разводил руками. Лекарства помогают плохо, температура не спадает, больные бормочут что-то невнятное. У Егорова начались галлюцинации. Он утверждал, что видит женщину в белом, стоящую у его постели и смотрящую на него пустыми глазами.
Лебедев понял, что нужно принимать решение. Находки есть, цель экспедиции выполнена. Оставаться здесь становилось опасно — болезнь могла выкосить весь отряд.
Он объявил:
— Завтра на рассвете начинаем спуск.
Волков попытался возражать, говорил, что нужно исследовать ещё несколько курганов, но майор был непреклонен.
— Приказ не обсуждается. Упаковываем находки, готовим носилки для больных, выступаем с первым светом.
Ночь была кошмарной. Больные метались в бреду, выкрикивая что-то на непонятном языке. Дежуривший Никитин прибежал в палатку Лебедева в час ночи, бледный как мертвец.
— Утверждал, что видел фигуру в белом, идущую от кургана к лагерю. Высокую, в развивающихся одеждах и с головным убором, точь-в-точь как у мумии. Когда он направил на неё фонарь, она остановилась, повернула голову в его сторону, и он увидел лицо — мёртвое, почерневшее, но с живыми горящими глазами. Потом она растворилась в темноте.
Утро встретило лагерь серым светом и плотным туманом, опустившимся на плато, словно саван. Видимость не превышала десяти метров. Очертания палаток едва угадывались в молочной белизне.
Лебедев распорядился готовиться к эвакуации, несмотря на погоду. Оставаться здесь дольше означало подвергать людей ещё большей опасности. Больных уложили на импровизированные носилки из жердей и брезента. Находки тщательно упаковали в ящики и вьюки. Самые ценные предметы — металлический диск, свиток с картой, золотые пластины — Волков упаковал лично, не доверяя никому.
Выступили, когда туман начал понемногу редеть. Процессия растянулась: впереди шёл Морозов, знавший путь; за ним вели лошадей с вьюками; дальше несли больных на носилках; замыкали колонну Лебедев и двое бойцов. Волков всё время оглядывался на курган, словно прощался с чем-то важным или боялся, что за ними последуют. Петров шёл молча, опустив голову, губы его беззвучно шевелились. Майор понял, что этнограф молится, хотя официально религия была под запретом.
Туман окружал их плотной стеной, приглушая звуки, искажая расстояние. Лошади шли неохотно, фыркали, косились по сторонам. Лебедев заметил, что животные явно чувствуют что-то тревожное — их инстинкты острее человеческих.
Идти приходилось медленно, часто останавливаясь, чтобы убедиться, что группа не растянулась слишком сильно. Морозов вёл по памяти, ориентируясь на редкие камни-ориентиры, проступавшие из тумана. Время от времени он останавливался, прислушивался, словно сверяя курс с какими-то внутренними компасами.
К полудню туман начал рассеиваться, и тут обнаружилось страшное — в колонне не хватало двоих. Альпинист Зайцев и боец Козлов исчезли. Последний раз их видели час назад, когда делали привал. Зайцев был болен, его несли на носилках вместе с Егоровым. Козлов шёл рядом. Когда туман сгустился особенно плотно, они отстали или свернули не туда — никто точно не мог сказать.
Лебедев приказал остановиться, организовал поиск. Кричали, палили из винтовок в воздух, надеясь, что пропавшие услышат и откликнутся. Тишина была полной, только ветер свистел между камнями. Искали до темноты, прочёсывая окрестности, но не нашли ни следа. Словно оба растворились в тумане, как призраки.
Романов обнаружил только носилки Зайцева, брошенные у небольшого обрыва, но ни самого альпиниста, ни Козлова рядом не было. Никаких следов борьбы, никаких отпечатков ног на мягкой земле, ничего.
Волков высказал предположение, что больной Зайцев в бреду мог уйти куда-то, а Козлов отправился за ним, и оба заблудились. Но это объяснение звучало неубедительно даже для самого археолога.
Пришлось разбить лагерь на месте, продолжить поиски утром.
Ночь прошла в тревожном молчании, лишь изредка прерываемом стонами больных. Егоров бредил особенно сильно, выкрикивая имена, говоря на каком-то непонятном языке, который Петров не смог идентифицировать. Фёдоров лежал тихо, но температура его поднялась до сорока, он почти не приходил в сознание. Фельдшер признался Лебедеву, что лекарства кончаются, а главное — они не помогают.
— Это не обычная простуда или воспаление лёгких, — сказал он. — Это что-то другое, что-то, чего я не понимаю.
Утром пропажу обнаружили сразу: исчез фотограф Соколов. Его палатка была пуста, спальный мешок аккуратно свёрнут, личные вещи на месте, не хватало только самого человека и фотоаппарата. Лебедев, дежуривший ночью, клялся, что никого не видел выходящим из палаток, не слышал никаких звуков. Но Соколова не было.
Нашли его только к вечеру, километрах в двух от лагеря, сидящим на камне и смотрящим в пустоту. Фотоаппарат лежал рядом, разбитый в дребезги. Когда его привели в лагерь, он не мог объяснить, что случилось, только повторял одно и то же:
— Она звала меня. Белая женщина звала по имени. Я должен был идти. Я не мог не идти.
Лебедев понял: паника начинает охватывать отряд. Из двенадцати человек осталось девять, причём двое из них были в тяжёлом состоянии. Третий, Соколов, явно пережил нервное потрясение. Бойцы НКВД, обычно невозмутимые, переговаривались вполголоса, косились в сторону ящиков с находками.
Морозов открыто предложил оставить часть груза, взять только самое необходимое и спускаться налегке. Волков категорически воспротивился:
— Бросить находки означало предать науку, провалить миссию.
Споры длились до полуночи. Майор принял единственно возможное решение — двигаться дальше группой, никого не отпускать одного ни на шаг. Больных нести на носилках по очереди, самые ценные находки оставить при себе, остальное спрятать в надёжном месте и отметить на карте. Вернуться за ними позже, когда обстановка нормализуется.
Волков согласился, скрипя сердцем, лично отобрал то, что считал наиболее важным: металлический диск, свиток, золотые пластины, несколько наиболее интересных артефактов. Остальное — войлочные ковры, оружие, посуду, украшения — упаковали в водонепроницаемые мешки и спрятали в расщелине скалы, завалив камнями.
Спускались медленно, останавливаясь через каждый час. Больных несли четверо, меняясь каждые полчаса. Носилки были тяжёлыми, путь труден. Петров шёл последним в колонне, постоянно оглядываясь.
Продолжение следует...