Окончание
Лебедев спросил его, о чём он думает, и этнограф ответил тихо, чтобы не слышали остальные:
— Мне кажется, что-то следует за нами. Не вижу, не слышу, но чувствую. Как будто взгляд на затылке, понимаете? Мы взяли то, что не должны были брать, и теперь она не отпустит нас просто так.
Лебедев хотел возразить, сказать, что это нервы, усталость, горная болезнь. Но сам он чувствовал то же самое, особенно по ночам, когда дежурил у костра и всматривался в темноту. Там, за кругом света, что-то было. Ни животное, ни человек — что-то другое. Иногда ему казалось, что он видит белую фигуру между скал — высокую, неподвижную, наблюдающую. Но когда направлял туда фонарь, там оказывались только камни и тени.
На третий день спуска исчез геолог Морозов. Это было особенно страшно, потому что именно он знал дорогу лучше всех. Произошло это днём, на виду у всех, но так быстро, что никто не успел среагировать.
Колонна переходила узкую тропу над обрывом. Морозов шёл впереди, проверяя надёжность пути. Вдруг он остановился, повернулся к остальным с каким-то странным выражением лица — не испуга, а скорее удивления — и шагнул назад за край обрыва. Просто шагнул, как будто под ногами была твёрдая земля, а не пустота.
Лебедев с Романовым кинулись к краю, посмотрели вниз. Ущелье уходило вглубь на сотни метров, внизу виднелись острые камни. Тела Морозова не было видно — слишком глубоко, слишком далеко. Кричали, но только эхо отвечало им.
Петров побледнел, как мертвец.
— Он шагнул сам, вы видели? Никто его не толкал. Он просто пошёл, как будто его позвали.
Волков молчал, сжимая в руках рюкзак с находками. На его лице застыло выражение упрямства пополам со страхом.
Из двенадцати осталось восемь. Трое больных — Егоров, Фёдоров и теперь Соколов, впавший в какое-то оцепенение. Пятеро здоровых, если можно было назвать здоровыми людей, доведённых до края нервного срыва. Без проводника, в горах, где каждая тропа могла оказаться последней.
Лебедев развернул карту, пытаясь определить их положение и проложить путь к ближайшему селению. Расстояние — дней пять, может, шесть ходу, если погода не подведёт, если не случится ещё каких-нибудь исчезновений, если они вообще выберутся отсюда живыми.
Решение принимали коллективно, хотя всё равно последнее слово оставалось за Лебедевым. Бросить больных означало обречь их на верную смерть, но тащить на носилках троих ослабленных людей по горным тропам без проводника было почти невозможно.
Волков неожиданно предложил компромисс:
— Оставить больных в укрытии с запасом еды и воды, а самим спуститься максимально быстро, добраться до селения и вернуться с помощью.
Петров возразил резко:
— Оставить людей одних в горах после всего, что произошло, равносильно убийству.
Спорили долго, голоса срывались на крик, нервы были на пределе. В итоге решили продолжать движение всем вместе, как бы тяжело ни было.
Лебедев распределил обязанности: Романов и Воронцов несут носилки с Егоровым, он сам и Никитин — с Фёдоровым. Соколов пока мог идти сам, хотя его вело из стороны в сторону и приходилось постоянно поддерживать. Волков и Петров отвечали за вьюки с находками и провизией. Путь определяли по солнцу и редким ориентирам, которые Лебедев запомнил ещё на подъёме.
Двигались медленно, делая привалы каждый час. Силы были на исходе, высота давала о себе знать, недосып и страх высасывали последние соки.
Вечером четвёртого дня спуска на лагерь обрушился туман. Он пришёл внезапно, густой и холодный, окутав всё непроницаемой пеленой. Видимость упала до метра, люди буквально терялись друг у друга на виду.
Лебедев приказал всем держаться вместе, связаться верёвками, не отходить от костра ни на шаг. Развели огонь побольше, собрались вокруг него тесным кругом. Больные лежали на носилках, укрытые всеми доступными одеялами, остальные сидели, прижавшись спинами друг к другу, всматриваясь в белую пелену вокруг.
Туман был странный, неестественный. Он не просто ограничивал видимость, он словно поглощал звуки, делал мир вокруг мёртвым и глухим. Даже треск костра звучал приглушённо, голоса терялись, не долетая до соседа.
Петров шептал молитвы на алтайском языке, перебирая какие-то бусины — чётки, которые он носил с собой, вопреки всем запретам на религиозность. Волков курил папиросу за папиросой, руки его дрожали. Бойцы держали винтовки на готове, хотя против чего они могли пригодиться, никто не знал.
Первым пропал Никитин. Он сидел рядом с Лебедевым, буквально в метре. Майор чувствовал его плечо своим плечом. Потом отвернулся на секунду, ответить Романову на вопрос. Обернулся назад — Никитина не было. Просто исчез, растворился в тумане.
Кричали, искали, прочёсывали окрестности на расстоянии верёвки, которой связались. Ничего. Никаких следов, никаких звуков, никакого ответа на крики. Словно человека вырезали из реальности ножницами.
Паника была близка. Романов и Воронцов прижались спинами к спинам, винтовки направлены в туман. Петров бормотал молитвы громче, почти выкрикивая их. Волков обхватил рюкзак с находками, словно это могло его защитить.
Лебедев пытался сохранять спокойствие, отдавал приказы ровным голосом, но внутри всё сжалось в холодный комок страха. Это было что-то за гранью понимания, что-то, против чего винтовки и дисциплина были бессильны.
Решили дожидаться рассвета, не двигаясь с места. Связались верёвками покрепче, сели в плотный круг вокруг костра. Дежурить поставили двоих — Романова и Лебедева. Остальным приказали не спать, держаться вместе.
Но усталость брала своё. Глаза слипались помимо воли, сознание мутнело. Волков один продолжал шептать молитвы. Его глаза горели в отсвете костра лихорадочным блеском.
Когда рассвело и туман начал редеть, обнаружилось страшное. Из восьми осталось пятеро. Никитин исчез ночью, но кроме него пропали ещё двое — Воронцов и Фёдоров. Носилки, на которых лежал альпинист, были пусты, одеяла аккуратно сложены. Воронцов же просто испарился, хотя был привязан верёвкой к остальным. Верёвка никто не развязывал, она не была порвана — конец её просто свисал, словно человек выскользнул из неё, как призрак.
Пятеро из двенадцати. Лебедев, Волков, Петров, Романов и больной Егоров на носилках. Соколов пропал тоже, но когда именно, никто не мог сказать точно. Майор судорожно пытался вспомнить, когда в последний раз видел фотографа, но память отказывалась выдавать ответ. Словно кто-то стирал воспоминания вместе с людьми.
Романов был на грани срыва. Этот крепкий, видавший виды чекист, прошедший гражданскую войну и пограничные перестрелки, сидел и тряс головой.
— Это не люди забирают. Это что-то другое. Мы потревожили то, что трогать было нельзя. И теперь она забирает нас одного за другим.
Лебедев попытался было возразить, но слова застряли в горле. Потому что он сам в это верил, хотя и боялся признаться даже самому себе.
Волков неожиданно выступил с предложением. Голос его был хриплым от недосыпа и курева, но решительным:
— Нужно вернуть находки. Отнести всё обратно в курган, в саркофаг. Попросить прощения. Может быть, тогда она отпустит нас.
Петров кивнул горячо, но Лебедев покачал головой.
— Вернуться на плато означало потерять ещё неделю, а люди умирали каждую ночь. К тому же приказ есть приказ — доставить артефакты в Москву. Провал миссии означал конец карьеры в лучшем случае, расстрел в худшем.
Спорили до полудня, голоса срывались на крик. Романов встал на сторону Волкова: вернуть находки, спасти хотя бы тех, кто ещё жив. Петров поддержал горячо, говорил о духах, о проклятии, о том, что научные открытия не стоят человеческих жизней.
Лебедев стоял на своём: спускаться вниз, доставить хотя бы главные артефакты, выполнить миссию.
Егоров лежал на носилках и бредил, выкрикивая имена пропавших.
В итоге пришли к компромиссу, который устраивал всех и никого одновременно. Главные находки — диск, свиток, золотые пластины — Волков оставит при себе и понесёт дальше. Остальное, менее ценное — статуэтки, зеркало, украшения — оставит здесь, в укромном месте, с подношением духам и извинениями. Может быть, этого будет достаточно, чтобы умилостивить того, кто преследовал их.
Петров провёл ритуал, какой помнил из рассказов алтайских шаманов. Разложил артефакты на камнях, окурил дымом можжевельника, прочитал молитвы на алтайском языке, попросил прощения у Белой Владычицы за потревоженный покой.
Двинулись дальше налегке: носилки с Егоровым, два рюкзака с главными находками и провизией, оружие. Больше ничего. Даже палатки бросили, решив ночевать у костров.
Спускались быстро, почти бегом, останавливаясь только, чтобы перевести дух и дать Егорову воды. Майор видел, что радист угасает на глазах: кожа серая, дыхание поверхностное, взгляд мутный. Но бросить его не мог. Тащили дальше, меняясь каждые полчаса.
К вечеру вышли к реке — бурной, холодной, с ледяной водой из ледников. Это была хорошая примета: значит, они спускались правильно, приближались к населённым местам.
Переправу нашли по стёртым следам на берегу. Здесь когда-то был брод. Вода доходила до пояса, течение сбивало с ног, камни на дне были скользкими. Переправлялись осторожно, держась друг за друга. Егорова несли на вытянутых руках над водой.
На том берегу остановились передохнуть, развели костёр, попытались согреться. Волков достал фляжку со спиртом, дал каждому глоток — для согреву и храбрости. Впервые за много дней на лицах появились слабые улыбки. Может быть, самое страшное позади. Может быть, жертва сработала, и Белая Владычица отпустила их. Может быть, они выживут и донесут находки до Москвы.
Но когда стемнело и они улеглись у костра, Лебедев увидел на противоположном берегу реки белую фигуру — высокую, неподвижную, с головным убором, вздымающимся в темноту. Она стояла и смотрела на них через воду.
Майор зажмурился, открыл глаза. Фигура была на месте. Он толкнул Петрова, кивнул в ту сторону. Этнограф посмотрел и побледнел.
— Она следует за нами. Река её не остановит. Ничто её не остановит, пока мы несём то, что принадлежит ей.
Ночь прошла в напряжённом бодрствовании. Никто не решался закрыть глаза, все сидели вокруг костра, подбрасывая ветки, вглядываясь в темноту за кругом света. Белая фигура на том берегу не двигалась, но и не исчезала. Она просто стояла, и это неподвижное присутствие было страшнее любого движения.
Петров шептал, что духи не могут пересечь текущую воду без приглашения, что река — граница между мирами. Но уверенности в его голосе не было, и Лебедев видел, как дрожат руки этнографа, сжимающие винтовку.
С рассветом фигура растворилась, словно её и не было. Туман поднялся от реки, окутал берега, а когда рассеялся, противоположный берег был пуст.
Лебедев хотел поверить, что это был обман зрения, игра света и тени, усталость и нервное напряжение. Но все четверо видели одно и то же, и молчаливое согласие связывало их крепче любых слов.
Егоров к утру перестал бредить. Даже пришёл в сознание ненадолго, попросил воды. Это тоже было хорошим знаком. Может быть, болезнь отступала.
Двинулись дальше вдоль реки, вниз по течению. Тропа здесь была заметнее, явно проторенная людьми и скотом. Это значило, что населённые места близко — может быть, день-два хода.
Настроение немного улучшилось, шли быстрее, почти бодро. Волков даже напевал что-то себе под нос, крепко прижимая к груди рюкзак с главными находками. Романов шёл с винтовкой наперевес, но лицо его было менее напряжённым, чем накануне.
К полудню вышли к старому алтайскому оба — ритуальной груде камней, украшенной выцветшими лентами и конскими черепами. Петров остановился, достал из кармана последний кусок табака, положил на камни, прошептал молитву, низко поклонился. Остальные молча наблюдали, никто не посмеялся, не произнёс скептического замечания. После всего пережитого древние ритуалы казались не суеверием, а разумной предосторожностью.
Лебедев даже сам достал из фляжки немного водки, плеснул на камни — жертва духам места, пропуск через их территорию.
Но спокойствие оказалось обманчивым. Вечером, когда разбили лагерь в небольшой ложбине, защищённой от ветра, Егоров внезапно застонал, забился на носилках. Температура снова подскочила, тело его горело, глаза закатились. Фельдшерских навыков Романова хватило, чтобы понять — радист умирает. Лекарств не осталось, сделать ничего было нельзя.
К полуночи дыхание Егорова стало прерывистым, хриплым. Он больше не приходил в сознание, только изредка что-то бормотал на непонятном языке, в котором Петров различал отдельные алтайские слова: «прощение», «белая», «владычица».
Умер Егоров на рассвете, тихо, почти незаметно. Просто перестал дыхание между одним вдохом и другим.
Хоронить решили здесь же, в горах. Нести тело дальше не было ни сил, ни смысла. Вырыли неглубокую могилу в каменистой земле, завернули радиста в его же спальный мешок, присыпали камнями, чтобы звери не добрались. Петров прочитал молитвы — и православные, и алтайские, на всякий случай. Лебедев произнёс несколько слов о службе и долге. Волков молчал, глядя в сторону, пальцы нервно теребили лямку рюкзака.
Четверо из двенадцати. Половина отряда осталась в горах Алтая — кто пропал без вести, кто погиб от болезни.
Лебедев понимал, что объяснить это в Москве будет непросто. Несчастные случаи, экстремальные условия, непредвиденные обстоятельства — формулировки найдутся, но правду никто не поверит. И сам майор не был уверен, что знает правду. То, что происходило в горах, не укладывалось в рамки материалистического мировоззрения, которому учили в партийных школах.
Дальше шли молча, погружённые каждый в свои мысли. Тропа спускалась всё ниже, растительность становилась богаче, появились кусты, потом редкие деревья, потом настоящий лес. Воздух становился плотнее, дышать легче. Это были признаки возвращения в мир людей, и каждый шаг прочь от плато Укок казался шагом к спасению.
Но Лебедев замечал, как Волков всё чаще оглядывается, как вздрагивает от каждого шороха, как крепче сжимает рюкзак.
На второй день после смерти Егорова наткнулись на заброшенную стоянку: остатки костра, жерди от юрты, конский навоз. Значит, люди здесь бывают — пастухи пригоняют скот на летние пастбища.
Петров оживился, стал искать следы, определять, как давно здесь были люди. Определил: не больше недели. Это значило, что до ближайшего селения максимум день пути, может быть, меньше.
Настроение улучшилось, появилась надежда.
Но той ночью случилось то, чего Лебедев больше всего боялся. Проснулся от странного ощущения — тишины. Слишком полной тишины. Костёр горел, Романов сидел на дежурстве, но чего-то не хватало.
Оглянулся — рюкзак Волкова лежал у потухающих углей. Но самого археолога не было.
Лебедев вскочил, разбудил остальных. Искали до рассвета, прочёсывая окрестности, крича, светя фонарями. Нашли только часы Волкова на камне в пятидесяти метрах от лагеря. Больше ничего.
Петров побледнел, как полотно.
— Она забрала его. Забрала того, кто нёс её сокровища. Я же говорил, что нужно вернуть всё обратно.
Романов молчал, глядя на часы в руках майора.
Лебедев чувствовал, как холод растекается по спине. Рюкзак с находками остался. Волков исчез. Это было похоже на обмен, на какую-то сделку, смысл которой ускользал от понимания.
Открыли рюкзак. Всё было на месте: металлический диск, свиток с картой, золотые пластины. Артефакты, ради которых организовали экспедицию, из-за которых погибли восемь человек.
Лебедев смотрел на них и впервые подумал: а стоило ли оно того? Какое знание может оправдать такую цену?
Но отступать было некуда. Он взял рюкзак себе, распределил вес между оставшимися. Троим нести груз было легче, чем четверым. Мрачная ирония ситуации.
Последний день спуска прошёл как в тумане. Шли молча, автоматически, не глядя друг на друга. Каждый был погружён в свои мысли. Каждый гадал, кто следующий, когда это кончится. Кончится ли вообще?
К вечеру увидели дым на горизонте — селение, люди, конец кошмару. Петров даже расплакался от облегчения, не стесняясь слёз. Романов перекрестился, хотя был членом партии и атеистом по убеждениям.
Вошли в селение, когда темнело. Низкие бревенчатые дома, загоны для скота, запах дыма и навоза — обычная алтайская деревня. Их встретили с недоумением и тревогой: три измождённых человека, поддерживающих друг друга, с безумными глазами и неделями грязи на лицах.
Старшина попытался расспросить, но Лебедев только попросил дать телеграф, связаться с Новосибирском. Говорить о том, что произошло, он не мог. Ещё не мог.
Ночевали в избе, данной им старшиной. Впервые за недели — под крышей, на нормальных нарах, с печкой. Но спать никто не мог.
Лебедев лежал и смотрел в потолок. Рюкзак с находками прижат к груди. Он чувствовал, что это ещё не конец. Что-то должно было случиться ещё. Какая-то последняя плата, последняя жертва.
И когда услышал тихие шаги за дверью, не удивился. Встал, открыл дверь. За порогом стоял старик Байболат — тот самый проводник, сбежавший из лагеря на плато. Он смотрел на Лебедева печально и устало, словно постарел на десяток лет за эти недели.
— Я знал, что вы вернётесь не все, — сказал он по-русски с сильным акцентом, но понятно. — Видел во сне, как Белая Владычица забирает тех, кто потревожил её.
— Вы донесли то, что взяли? — спросил он.
Лебедев кивнул, показал рюкзак.
Старик покачал головой.
— Это принесёт несчастье. Не вам — вы только исполняли приказ. Тем, кто прикажет потревожить ещё курганы, кто захочет взять то, что не принадлежит живым. Духи терпеливы, но память их долгая. Запомните мои слова, майор.
Поезд в Москву отправлялся из Новосибирска через двое суток. За это время Лебедев составил официальное донесение, где описал маршрут экспедиции, находки, гибель Егорова от горной болезни и воспаления лёгких, исчезновение остальных членов отряда в результате несчастных случаев в горах — срыва с обрывов, потери ориентации в тумане, непредвиденные обстоятельства.
Формулировки были сухими, казёнными, лишёнными эмоций. Ни слова о белой фигуре, преследовавшей их, о странных болезнях, о том ужасе, что сковывал сердце каждую ночь на спуске.
Петров уехал первым поездом в Ленинград, даже не попрощавшись толком. Лебедев видел, как этнограф садился в вагон — сутулый, постаревший, с потухшими глазами. В руках он сжимал небольшой блокнот, куда записывал всё, что происходило. Майор знал, что эти записи никогда не будут опубликованы, что Петров до конца жизни будет молчать о пережитом. Некоторые истории слишком страшны, чтобы их рассказывать.
Романов остался с Лебедевым до самой Москвы. Ехали в одном купе, почти не разговаривая. Рюкзак с находками лежал на верхней полке, и майор просыпался каждый час, проверяя, на месте ли он.
Сны были тяжёлыми: плато Укок, белая фигура, лица пропавших товарищей. Особенно часто снился Волков, тянущий руки к рюкзаку с находками, открывающий рот в беззвучном крике. Лебедев просыпался в холодном поту, не в силах снова уснуть.
В Москве их встретил тот же полковник, что давал задание. Лицо его оставалось непроницаемым, когда он слушал доклад о потерях: восемь человек из двенадцати. Две трети отряда. В любой другой ситуации это означало бы трибунал, обвинение в преступной халатности, может быть, расстрел. Но полковник только кивал, делал пометки в блокноте.
Когда Лебедев закончил, он произнёс:
— Артефакты доставили?
Майор молча передал рюкзак через стол.
Полковник открыл его, достал металлический диск, долго рассматривал при свете настольной лампы. Взял свиток, осторожно развернул, пробежал глазами по загадочным письменам. Золотые пластины переложил в отдельную папку.
— Хорошая работа, товарищ майор, — сказал он наконец. — Несмотря на потери, миссия выполнена. Находки передадут специалистам для изучения. О содержании экспедиции — никому и никогда. Документы засекречиваются. Погибшие получат посмертные награды. Семьям выплатят компенсации. Вы и сержант Романов — отпуск на месяц. Потом вернётесь к обычной службе.
Разговор был окончен.
Лебедев вышел из здания на Лубянке и жадно вдохнул московский воздух. Пахло бензином, пылью, людьми — нормальными городскими запахами, такими далёкими от холода и тумана алтайских гор.
Романов пожал ему руку.
— Если что, майор, я ничего не видел, ничего не знаю. Несчастные случаи в горах, вот и всё.
Лебедев кивнул.
— Правильно думаешь, сержант. Береги себя.
Больше они не виделись.
Находки действительно передали специалистам, но через месяц Леонида Волкова арестовали по сфабрикованному обвинению в шпионаже. Лебедев узнал об этом из случайного разговора. Археолога взяли прямо во время работы над расшифровкой символов на металлическом диске. Дальнейшая судьба его осталась неизвестной. Скорее всего, расстрел или высылка. Вместе с ним канули в небытие и результаты его исследований.
Год 1937-й пожирал людей с неутолимым аппетитом, и смерть одного археолога никого не волновала.
Сам Лебедев продолжил службу, дослужился до полковника, прошёл войну, выжил в мясорубке 1941-го, дожил до 1945-го, женился, родились дети, потом внуки. Внешне жизнь его была обычной для человека его поколения и профессии, но до конца своих дней его преследовали кошмары: белая фигура в высоком головном уборе, идущая по бескрайнему плато; туман, в котором исчезают товарищи один за другим; голос, зовущий его по имени из темноты.
Подробный отчёт об экспедиции лёг в папку с грифом «Совершенно секретно» и был помещён в особый архив НКВД. Металлический диск, свиток и золотые пластины официально числились утраченными во время эвакуации музейных фондов в 1941 году при бомбардировке эшелона под Москвой. Но есть версия, что их переправили в особое хранилище, где они находятся до сих пор, ожидая того времени, когда человечество будет готово к знаниям, которые они хранят.
Плато Укок оставалось закрытой зоной до конца 80-х. Когда в 1993 году археолог Наталья Полосьмак действительно обнаружила там мумию молодой женщины пазырыкской культуры с татуировками, названную журналистами «принцессой Укока», местные жители протестовали яростно. Они утверждали, что это та самая Ак-Эне, Белая Владычица из легенд, и её нельзя тревожить. Вскоре после раскопок на Алтае произошло сильное землетрясение магнитудой семь баллов. Начались наводнения, случилась серия несчастных случаев.
Петров, доживший до девяноста лет, незадолго до смерти передал свои дневники экспедиции 1937 года в архив. Они стали доступны только в 90-х, когда рассекретили многие документы советской эпохи. В них подробно описано всё: находки, болезни, исчезновения, белая фигура, преследовавшая отряд.
Последняя запись датирована днём возвращения в Новосибирск:
«Есть знания, которым человечество ещё не готово. Есть места, куда не следует ходить. Есть покой, который нельзя нарушать. Древние люди это понимали. Мы забыли. И заплатили цену за своё забвение».
А где-то в архивах, в папке, пожелтевшей от времени, до сих пор хранится донесение майора Артёма Лебедева о секретной экспедиции НКВД на Алтай в 1937 году. О том, как двенадцать человек поднялись на плато Укок в поисках древних артефактов, и только четверо вернулись назад.
Официальная версия говорит о несчастных случаях в экстремальных горных условиях. Но те, кто читал дневники Петрова, кто слышал предсмертные рассказы Лебедева, кто изучал алтайские легенды о Белой Владычице, знают другую правду.
Знают, что некоторые тайны лучше оставить погребёнными. Что не всё, что можно найти, стоит искать. И что древние духи Алтая не забывают тех, кто потревожил их покой.