В городском парке, на зеркальной глади пруда, важно держалась стая лебедей. Готовились к перелёту. Один из них, ослепительно-белый атлет, мощно расправлял крылья, играя под солнцем рельефными мышцами. Вытягивал гибкую шею и поправлял перья.
Из камышей к нему подплыла серая уточка, маленькая и невзрачная. Она пискнула, глядя на эту величественную подготовку:
— Наверное, на юг собираетесь? К морям тёплым?
Лебедь снисходительно кивнул гордой головой:
— Конечно. Туда, где солнце, простор и изобилие.
— А я тут останусь… — уточка сделала грустные глазки. — В слякоти и холоде дрожать.
— Так лети с нами! — предложил лебедь, широко взмахнув крылом, — Вместе легче путь держать.
Уточка тут же склонила головку набок и пискнула:
— Ага, конеееечно. У вас крылья — как бури ловить, а мои-то слабенькие. Махну раз-другой — и вниз камнем.
— Мы тебя поддержим! — не сдавался красавец. — Научим ловить попутные ветра, держаться в строю.
— Ага, конеееечно. А в дороге я проголодаюсь, сил не станет, отстану от стаи.
— Так будешь сочных мошек и стрекоз ловить! Еды в небе — хоть клювом черпай!
— Ага, конеееечно. — не унималась уточка, едва заметно покачиваясь на воде. — У вас клювы — разжать, и целый обед внутри. А мой мал и слаб. Я и проглотить-то толком не смогу.
Лебедь, уже переставая разминаться, вздохнул, но сделал последнее предложение:
— Так мы будем тебе пищу… разжёвывать! Получишь готовую, как птенчик.
Уточка на секунду задумалась, а потом, встретив его взгляд, буркнула своё привычное:
— Ага, конеееечно…
Тут терпение белоснежного аристократа лопнуло. Он отплёвывается, резко бьёт лапой по воде, поднимая фонтан брызг, и, разворачиваясь, бросает уже через плечо:
— Да ну тебя нафиг, иди в болото!
А серая уточка, довольная, поплыла назад к камышам — туда, где привычно, сыро и не надо никуда лететь.
На первый взгляд, этот анекдот — классическая иллюстрация самооправдания и лени. Мол, смотрите, как человек (в лице Уточки) находит всё новые отговорки, лишь бы не брать на себя ответственность и не выходить из зоны комфорта. Лебедь здесь — воплощение здравого смысла и активной позиции, который в итоге раздражённо отступает перед глухой стеной пассивного сопротивления. Казалось бы, мораль проста: «Хочешь изменить жизнь — перестань ныть и действуй, иначе все тебя бросят».
Но если прислушаться к самой интонации диалога, к тому, как говорит Уточка, а не только к тому, что она говорит, — открывается куда более глубокий и драматичный пласт. Ведь Утка НЕ ПРОСИТ ПОМОЩИ. Не говорит о том, чего она хочет. Она просто причитает. И эта, казалось бы, мелкая деталь меняет абсолютно всё. Из пассивной жертвы обстоятельств она превращается в активную создательницу своего несчастья, в режиссёра маленькой трагедии, где ей отведена главная и единственно удобная роль — роль страдальца.
Если копнуть ещё глубже, в поведении Уточки проступают черты, знакомые психологам, — черты бытового нарциссизма. Речь не только о самовлюблённости, а о хрупкой, «уязвимой» его форме, которая держится на трёх китах:
- Нарциссическая обида и право на страдание. Утка не взаимодействует с Лебедем — она предъявляет в его лице счёт всему миру, в котором ей «замерзать», а ему — «лететь». Её причитания — это монолог Обиженной, который не требует диалога, а требует признания её особого, несправедливого положения. Она не занимается решением проблем (не просит помочь с перелетом), а инвестирует в легализацию своей обиды.
- Созидание «особой реальности». В ответ на каждое рациональное предложение Лебедя Утка не возражает по сути — она подменяет реальность. Она создаёт в диалоге свою, где её крылья обречены сломаться, а клюв никогда не справится с пищей. Это не анализ рисков, а нарциссическое конструирование мира, в котором она — центральная жертва непреодолимых обстоятельств. Её «Ага, конеееечно» — это заклинание, охраняющее границы этой вымышленной реальности от вторжения здравого смысла.
- Эмоциональный вампиризм как подпитка. Диалог Утке нужен не для помощи, а для нарциссической подпитки. Каждое её «Ага, конеееечно» — это крючок, на который она надеется поймать не решение, а очередную порцию внимания, сочувствия или даже раздражения Лебедя. Любая эмоциональная реакция на её спектакль (включая финальное «Да ну тебя нафиг!») — это подтверждение того, что она важна, что её драма заметна. Без этой подпитки её роль лишается смысла.
Если она не может стать Лебедем, то пусть хоть все остальные посочувствуют ей в том, что она не Лебедь.
Таким образом, Утка — не просто нытик. Она — нарциссический страдалец. Её сила направлена не на изменение жизни, а на безупречное поддержание этого спектакля, где любое реальное действие (полёт) разрушило бы тщательно выстроенный образ.
Это уже не просто басня о лени, а беспощадный психологический портрет. История учит нас не только трезвой самооценке («найди своё болото»), но и опасности впадать в культ собственной жертвенности...