Я приехал в тот уездный городок по служебным делам — ревизия счетов в местной управе. Остановился на постоялом дворе: чистенько, тихо, хозяин расторопный. В первый же вечер за ужином приметил офицера — молодой, подтянутый, с погонами гусарского полка. Разговорились. Он ехал из Петербурга, держал путь в имение дяди — отдохнуть, мол, от столичной суеты.
На следующее утро он не вышел к завтраку. Хозяин забеспокоился — постоялец всегда вставал рано, любил пройтись до рассвета. Я заглянул в его комнату: постель не смята, на столе — раскрытая книга, рядом чернильница, перо. На кресле — шинель, будто её только что сняли.
Стали спрашивать слуг, постояльцев. Никто ничего не видел. Только горничная вспомнила: ночью ей показалось, будто во дворе кто-то тихо переговаривался. Она выглянула в окно — тени у конюшни, но разобрать, кто, не смогла.
Я решил пройтись по окрестностям. Дорога от постоялого двора раздваивалась: одна вела в город, другая — вдоль реки, к старой мельнице. Мельница стояла заброшенная лет уж десять — крыша прохудилась, ставни болтались на ветру. Я направился туда — просто чтобы проверить, не оставил ли офицер какой-то след.
У мельницы пахло сыростью и прелой соломой. Я толкнул дверь — скрипнул ржавый засов. Внутри полумрак, пыль на полу, в углу — опрокинутая телега. И вдруг — пятно на досках, тёмное, будто пролитая чернила. Я присел, потрогал — ещё не совсем засохло. Кровь.
Огляделся. У окна — след от сапога, чёткий, будто человек стоял и смотрел наружу. Возле стены — обрывок бумаги, зажатый между досок. Я вытащил — клочок письма, несколько строк: «…если ты приедешь, всё объясню. Не верь тому, кто скажет, что это случайность. Жду у мельницы в полночь».
Я вернулся на постоялый двор, показал обрывок хозяину. Он побледнел:
— Это почерк… местного помещика. Он сюда иногда заезжает.
— А что за история с ним? — спросил я.
Хозяин замялся:
— Да слухи ходят… будто у него с офицером из Петербурга счёты. Только я не верю, не мог он…
Я не стал дослушивать. Взял фонарь, пару спичек, снова пошёл к мельнице. На этот раз обошёл вокруг, заглянул в подвал. Дверь была приоткрыта. Внутри — запах земли и чего-то едкого. Я зажёг свет — на полу лежал человек. Офицер. Живой, но без сознания. Рядом — пустая бутылка с резким запахом эфира.
Я позвал на помощь. Офицера вынесли, отвезли к лекарю. Тот сказал: «Отравился, но выживет. Кто-то хотел его усыпить, а не убить».
Через пару дней офицер очнулся. Рассказал: получил письмо, решил встретиться. Пришёл ночью к мельнице, его окликнули из темноты. Он обернулся — удар по голове, потом запах эфира…
— Кто это был? — спросил я.
Он помолчал, потом тихо:
— Знаю. Но говорить не буду. Это семейное.
Я не настаивал. Через неделю он уехал — на этот раз в сопровождении слуг и с охраной. А я закончил ревизию и отправился дальше.
Иногда вспоминаю ту мельницу, запах эфира, обрывок письма. И думаю: что же было в той истории на самом деле?
Помню, что тогда сперва оглядел место. В подвале мельницы, кроме бутылки с эфиром, нашлись ещё следы: обрывок ткани, зацепившийся за гвоздь в стене, и свежий след от колеса — будто кто-то подвозил что-то тяжёлое прямо к двери.
Я оторвал ткань, сложил в карман. Потом велел двоим крестьянам отнести офицера в телегу. По дороге в город он изредка приоткрывал глаза, шептал что-то невнятное — то ли имя, то ли проклятие. Я не расслышал.
Лекарь принял его без лишних вопросов. Сказал: «Выживет. Но говорить будет не скоро». Я остался в приёмной, разглядывая старые анатомические гравюры на стенах. В голове крутились детали: письмо, мельница, обрывок ткани.
На следующий день я решил навестить помещика, чьим почерком написано было письмо. Дом его стоял на отшибе, за заросшим парком. Ворота приоткрыты, во дворе — ни души. Я прошёл к крыльцу, постучал. Дверь открылась сама — сквозняк.
Внутри пахло воском и старыми книгами. На столе в гостиной стоял недопитый чай, на кресле лежал раскрытый том Пушкина. Я огляделся. На стене — портрет женщины в чёрном, глаза будто следят за тобой.
Я уже собирался уйти, как вдруг услышал шаги наверху. Поднялся по лестнице — дверь в спальню приоткрыта. Внутри — беспорядок: выдвинутые ящики, разбросанные бумаги. На полу — тот же обрывок ткани, что я нашёл в мельнице.
Я присел, рассмотрел: ткань дорогая, с вышивкой. Не крестьянская. И тут заметил на подоконнике маленький предмет — перстень с гербом. Я поднял его, повертел в пальцах. Герб знакомый, но откуда — не вспомню.
В этот момент за спиной раздался голос:
— Что вы тут делаете?
Я обернулся. В дверях стоял помещик. Лицо бледное, глаза — как у загнанного зверя.
— Ищу ответы, — сказал я спокойно. — Ваш почерк в письме, ваша ткань в мельнице. И перстень… кажется, он не ваш.
Он молчал. Потом медленно прошёл к креслу, сел. Руки дрожали.
— Это не я, — прошептал он. — Но я знаю, кто.
Я не стал торопить его. Сел напротив, ждал. Он вздохнул, провёл рукой по лицу.
— У меня есть брат. Младший. Он… он всегда завидовал. И когда узнал, что дядя оставил наследство мне, а не ему…
Он замолчал. Я кивнул. Всё складывалось.
— Где он сейчас?
— Не знаю. Но он вернётся. Точно вернётся.
Я встал. Пора было идти. Но перед дверью я обернулся:
— Почему вы не сказали сразу?
Он посмотрел на меня, и в глазах его была такая тоска, что мне стало не по себе.
— Потому что это семья. А семья — это и есть ад.
Я вышел во двор. Солнце уже клонилось к закату, тени удлинились. В голове вертелось: перстень, письмо, мельница. И вопрос — что дальше?
Через два дня офицер пришёл в себя. Я зашёл к нему в комнату — он сидел у окна, смотрел на дорогу.
— Вы знаете, кто это был? — спросил я.
Он повернул голову, улыбнулся — холодно, без радости.
— Знаю. Но это не ваше дело.
Я не настаивал. Взял шляпу, направился к выходу. Уже у двери он окликнул:
— Спасибо. Но больше не вмешивайтесь.
Я кивнул и вышел. На улице пахло дождём. Где-то вдали гремел телеграфный столб — ветер раскачивал провода.
Иногда я думаю: а правильно ли я поступил? Может, стоило докопаться до конца? Но потом вспоминаю глаза помещика, улыбку офицера — и понимаю: иногда правда слишком тяжела, чтобы её знать.
Прошло три недели. Я уже почти забыл о той истории — дела в управе требовали внимания, бумаги копились на столе, а вечера тянулись однообразно: чай, отчёты, тусклый свет керосиновой лампы.
Но однажды утром ко мне в кабинет заглянул посыльный — принёс запечатанный конверт. Внутри — сложенный вдвое лист и перстень с гербом. Письмо без подписи, почерк ровный, уверенный: «Всё улажено. Вы были правы. Примите это как знак благодарности».
Я повертел перстень в пальцах. Теперь я точно знал, чей это герб — род Вяземских, старинный, но обедневший. Младший брат помещика, значится.
В тот же день я узнал, что офицер покинул город. Никто не видел, как он уезжал, но в постоялом дворе сказали: расплатился за две недели вперёд, оставил записку для хозяина — «Не ищите. Всё кончено».
Я решил навестить помещика. Его дом по-прежнему стоял в тишине, только ворота теперь были заперты на тяжёлый замок. Я постучал, долго ждал. Дверь приоткрылась — на пороге стояла горничная.
— Барина нет, — сказала она, не поднимая глаз. — Уехал. Надолго.
— Куда?
— Не сказал. Велел только, чтобы я присмотрела за домом.
Она замолчала, теребя край фартука. Я кивнул, собрался уходить, но она вдруг тихо добавила:
— Он перед отъездом сжёг какие-то бумаги. Много бумаг.
Я не стал расспрашивать. Поблагодарил, пошёл прочь. В голове крутилось: «Всё улажено». Видимо, так оно и было.
Через месяц я получил официальное уведомление: дело о пропаже офицера закрыто. Причина — «личные обстоятельства, не требующие вмешательства властей». Подпись неразборчива, печать смазана.
Я сложил бумагу в архив, поставил отметку в реестре. Потом отодвинул стул, подошёл к окну. За стеклом — городская площадь, люди спешат по своим делам, кучер подгоняет лошадей, торговка раскладывает яблоки на прилавке. Всё как обычно.
Иногда по вечерам я достаю тот перстень, верчу его в руках. Герб выгравирован чётко, но история за ним — размыта, как чернила под дождём.
Я больше не задаю вопросов. Иногда молчание — лучший финал.
Если когда-нибудь вам попадётся перстень с таким гербом — не спрашивайте, откуда он. Иногда правда не стоит того, чтобы её знать.