Часть 1
Весной 1937 года майор НКВД Григорий Соколов получает секретное задание — возглавить экспедицию на плато Укок в Горном Алтае. Вместе с археологом Борисом Денисовым и группой специалистов он отправляется на поиски древних артефактов, о которых ходят легенды со времён экспедиции Рериха. Однако за научной миссией скрывается нечто большее: гонка с немецкими оккультистами, тайны пазырыкской культуры и предостережения местных жителей о «Белой владычице» — духе, охраняющем покой священных курганов. По мере продвижения вглубь гор отряд сталкивается с необъяснимыми явлениями, болезнями и исчезновениями. То, что начиналось как обычная археологическая операция, оборачивается кошмаром, в котором цена знания — человеческая жизнь.
Майор НКВД Артём Лебедев не знал, что через три месяца половина его отряда бесследно исчезнет в горах Алтая, а находки экспедиции будут засекречены на восемьдесят лет. Но когда весной 1937 года его вызвали на Лубянку в особый отдел, он понял — обычным этот приказ не будет.
Москва встретила майора серой промозглой погодой. По улицам сновали чёрные «воронки», люди торопливо отворачивались, прижимаясь к стенам домов. Тридцать седьмой год набирал обороты, и каждый вызов на Лубянку мог стать последним. Лебедеву было тридцать восемь; за плечами — гражданская война, экспедиции в Среднюю Азию, работа в особых отделах на границе. Он считал себя человеком бывалым, но когда поднимался по лестнице в здании на Лубянской площади, ладони предательски вспотели.
Кабинет на третьем этаже оказался просторным и неожиданно светлым. За массивным столом сидел полковник лет пятидесяти с непроницаемым лицом и холодными серыми глазами. Рядом, в кресле у окна, устроился худощавый человек в штатском. Очки в тонкой оправе, нервные пальцы, стопка папирос на подлокотнике. Представился просто: Леонид Волков, археолог из Академии наук.
Голос у него был тихий, интеллигентный, совсем не похожий на голоса тех, кто обычно населял эти коридоры. Полковник жестом предложил Лебедеву сесть и, не тратя времени на любезности, открыл лежавшую перед ним папку. Гриф «Совершенно секретно» красовался на обложке, словно печать приговора. Первым Лебедев увидел фотографию: каменные плиты с высеченными на них знаками, не похожими ни на что виденное прежде. Не руны, не китайские иероглифы, не арабская вязь — что-то древнее, чужое, словно пришедшее из другого времени.
Следующие снимки показывали курганы на фоне заснеженных гор, рисунки странных спиралей на скалах, золотые пластины, покрытые письменами.
— Товарищ майор, — начал полковник, закуривая, — вам предстоит возглавить особую экспедицию. Цель — Горный Алтай, плато Укок. Археологические изыскания специального назначения.
Он выдержал паузу, внимательно изучая лицо Лебедева.
— О содержании разговора никому. О целях экспедиции знать будете только вы, товарищ Волков и те, кого мы укажем. Срок на подготовку — десять дней. Состав отряда — двенадцать человек. Всё остальное узнаете по дороге.
Волков нервно затянулся папиросой и заговорил, тщательно подбирая слова:
— В 1926 году через Алтай проходила экспедиция Николая Рериха — художника, мистика, археолога. Официально они изучали культуру и собирали этнографический материал, но есть основания полагать, что истинная цель была иной. Рерих интересовался легендами о Беловодье — мифической стране где-то в горах Алтая, хранящей древние знания.
— Мистика, — проворчал полковник.
— Но товарищ Волков считает, что за этими сказками может скрываться нечто реальное — древние захоронения, артефакты неизвестных культур. А главное… — Он снова сделал паузу, и Лебедев почувствовал, как напряглась атмосфера в кабинете. — Главное, немцы тоже этим интересуются. Общество «Аненербе» активизировало деятельность. Из разведсводок известно: они ищут по всему миру следы древних цивилизаций, артефакты, которые, по их мнению, могут дать им преимущество. Тибет, Ближний Восток, теперь, возможно, и Алтай. Мы не можем позволить фашистам опередить нас.
Лебедев молчал, переваривая информацию. Экспедиция в горы, археологические раскопки, конкуренция с немецкими оккультистами — всё это звучало почти фантастически на фоне привычной работы по выявлению врагов народа и охране границ. Но приказ есть приказ, особенно в 1937 году, когда отказ мог означать конец карьеры, а то и нечто похуже.
— В вашем распоряжении будут лучшие специалисты, — продолжил полковник. — Археологи, геологи, альпинисты, четверо бойцов особого отдела для охраны и поддержания порядка, радист для связи с Москвой. Снаряжение, оружие, транспорт — всё будет предоставлено. Маршрут проложит товарищ Волков. Он знает местность по довоенным экспедициям.
Археолог кивнул, не поднимая глаз. Лебедеву показалось, что человек этот чего-то боится, хотя и старается не показывать.
— Есть ещё один момент, — добавил Волков и достал из папки несколько пожелтевших страниц, исписанных мелким почерком. — Дневники одного из участников экспедиции Рериха. Официально эти записи не существуют, но Академия наук получила копии через неофициальные каналы. Здесь упоминается каменный город в горах, гробницы хранителей знания, металлические диски с небесными картами. Звучит как бред. Но некоторые географические привязки совпадают с известными археологическими памятниками пазырыкской культуры на Укоке.
Пазырыкская культура… Лебедев краем уха слышал об этом. Древние кочевники, жившие на Алтае две с половиной тысячи лет назад. Их курганы иногда находили в горах. Внутри сохранились удивительные вещи благодаря вечной мерзлоте: одежда, оружие, даже мумифицированные тела с татуировками. Советская археология только начинала всерьёз изучать эти памятники, и находки обещали быть сенсационными.
— Ваша задача, товарищ майор, — обеспечить безопасность экспедиции и успешное выполнение научной программы, — подытожил полковник. — Всё, что найдёте, доставить в Москву. Фотографировать каждый этап работ. Держать связь с центром. О любых происшествиях докладывать немедленно. Вопросы есть?
Лебедев хотел спросить многое: почему именно он? Почему такая секретность? Что конкретно они ищут? Во что ввязывается? Но задал только один вопрос:
— Когда выезжаем?
Полковник удовлетворённо кивнул.
— Через неделю будете в Новосибирске. Там соберётся весь отряд. Дальше — по обстоятельствам. На всё про всё у вас два месяца, до начала осени. Зимой на Укоке работать невозможно.
Выходя из здания на Лубянке, Лебедев жадно вдохнул весенний воздух. В кармане лежал пропуск на поезд до Новосибирска и список людей, с которыми ему предстояло отправиться в горы. Двенадцать человек. Он ещё не знал, что назад вернутся только шестеро, а находки экспедиции породят больше вопросов, чем ответов. Не знал, что через восемьдесят лет исследователи будут спорить, что же на самом деле произошло на плато Укок весной 1937 года.
Новосибирск встретил Лебедева промозглым ветром с запахом свежей хвои и пиломатериалов. Город рос стремительно, превращаясь из сибирского захолустья в крупный промышленный центр. Здания строились одно за другим, улицы полнились людьми — энтузиастами, ссыльными, теми, кто искал здесь новую жизнь подальше от столичных чисток.
В гостинице на окраине города Лебедева уже ждали первые члены экспедиции. Леонид Волков прибыл накануне и успел обосноваться в номере, превратив его в импровизированный штаб. На столе лежали карты Алтая, фотографии курганов, стопки книг и статей. Археолог выглядел измотанным: тёмные круги под глазами, нервные движения, бесконечные папиросы.
— Собираются, — коротко бросил он, когда Лебедев вошёл. — К вечеру все должны быть здесь.
И действительно, к ужину в столовой гостиницы собралась странная компания.
Степан Морозов — геолог лет сорока пяти, коренастый, с обветренным лицом и мощными руками. В двадцатых годах он участвовал в экспедициях по изучению алтайских пещер, искал полезные ископаемые, составлял геологические карты. Говорил мало, больше слушал, но когда открывал рот, его слова имели вес. Лебедев сразу понял: такой человек в горах не подведёт, знает своё дело.
Морозов рассказал, что на Алтае бывал пять раз, знает тропы и переправы, умеет читать местность.
— Укок — место особое, — заметил он задумчиво. — Высоко, холодно даже летом. Погода меняется за минуты. Но если там действительно есть древние курганы в вечной мерзлоте, находки могут быть уникальными.
Алексей Петров контрастировал с Морозовым во всём. Молодой, худощавый, с горящими глазами энтузиаста. Двадцать восемь лет от роду. Этнограф, выпускник Ленинградского университета, последние три года изучавший культуру алтайцев. Он свободно говорил на алтайском языке, знал обычаи, легенды, верования.
Волков представил его как незаменимого помощника:
— Без понимания местной культуры мы просто не найдём проводников и не получим доступ к священным местам.
Петров оживлённо рассказывал о шаманских практиках, о том, как алтайцы относятся к древним курганам, о запретных зонах, куда не ступает нога местных жителей.
— Они верят, что души предков охотятся, охраняют эти места, — говорил Петров, и Лебедев заметил, что молодой этнограф говорит об этом без усмешки, серьёзно. — Потревожить курган — значит навлечь гнев духов. Есть истории о людях, которые пытались раскопать древние могилы в поисках золота. Некоторые пропали в горах, другие сошли с ума, третьи умерли от непонятных болезней. Конечно, всему этому есть рациональное объяснение, но местные верят именно в духов.
Иван Соколов, фотограф, выглядел неуместно в этой компании суровых полевых исследователей. Тридцать три года, интеллигентный, в очках, с тонкими пальцами художника. Но Волков заверил, что Соколов работал в самых сложных условиях: фотографировал стройки в Магнитогорске, экспедиции на Крайнем Севере, археологические раскопки в Средней Азии. Его задачей было зафиксировать каждый этап работ, каждую находку. В эпоху, когда фотография становилась важнейшим документом, от качества снимков зависело научное значение экспедиции.
Двое альпинистов из Москвы, Дмитрий Зайцев и Юрий Фёдоров, были людьми иного склада. Молодые, сильные, уверенные в себе. Зайцев в прошлом году совершил восхождение на один из пиков Памира. Фёдоров специализировался на спасательных работах в горах. Им предстояло обеспечить безопасность отряда на сложных участках пути, организовать переправы через горные реки, страховку на обрывах. Оба были членами альпинистского клуба и горели желанием покорить новые вершины. Хотя Лебедев понимал: покорение вершин в этой экспедиции — дело десятое.
Четверо бойцов особого отдела прибыли последними, уже затемно. Старший сержант Евгений Романов, рядовые Антон Козлов, Павел Воронцов и Сергей Никитин. Все проверенные, надёжные, с опытом службы на границе. Немногословные, дисциплинированные, привыкшие выполнять приказы без вопросов. Лебедев знал их тип — костяк НКВД, люди, которые не дрогнут ни перед чем. Их задачей была охрана лагеря, обеспечение порядка, а при необходимости — применение оружия. В горах Алтая водились не только духи предков, но и вполне реальные банды дезертиров, беглых заключённых, контрабандистов.
Радист Максим Егоров, двадцать пять лет, выглядел совсем мальчишкой, хотя за плечами у него была служба на Дальнем Востоке и курсы военных связистов. Худенький, румяный, с россыпью веснушек на лице. Он отвечал за поддержание связи с Новосибирском и Москвой, за передачу донесений и получение указаний. Радиостанция, которую ему предстояло тащить в горы, весила больше двадцати килограммов, но Егоров уверял, что справится.
За ужином собрались все двенадцать. Волков развернул на столе карту Алтая и показал маршрут: от Новосибирска — на грузовиках до последнего крупного селения Кош-Агач. Дальше — верхом и пешком. Плато Укок находилось на высоте более двух тысяч метров в самой южной части Алтая, рядом с границей Монголии. Путь займёт около двух недель, если погода не подведёт и не случится непредвиденных обстоятельств.
— Там, на Укоке, находятся курганы пазырыкской культуры, — объяснял Волков, водя пальцем по карте. — Вечная мерзлота сохранила содержимое погребений почти в первозданном виде. Мы знаем о нескольких крупных курганах, но систематических раскопок там не проводилось. Наша задача — найти и исследовать наиболее перспективные объекты, зафиксировать находки, взять образцы для дальнейшего изучения.
Он не упомянул о металлических дисках и загадочных письменах, о дневниках Рериха и немецких конкурентах. Это знали только Лебедев и сам археолог.
Петров снова заговорил о местных верованиях:
— Нам понадобится проводник из алтайцев. Без него мы просто заблудимся в горах. Но убедить кого-то пойти с нами на Укок будет непросто. Это место они называют «концом всего», границей между мирами. Там, по преданиям, похоронены великие шаманы и воины, духи которых до сих пор охраняют покой этих земель.
Морозов усмехнулся, Зайцев пожал плечами, но Лебедев заметил, как напряглись лица бойцов. Даже закалённые чекисты не любили разговоров о потустороннем.
---
Той ночью майор долго не мог уснуть. За окном шумел ветер, где-то вдали гудел паровоз. Он думал о предстоящем пути, о людях, которых ему предстояло везти в горы, о странной секретности этой экспедиции. Что-то здесь было не так, что-то недоговорённое, скрытое за официальными формулировками. Волков явно знал больше, чем говорил. И эти истории Петрова о духах и проклятиях… Неужели образованные люди в 1937 году всерьёз верят в подобное?
Но сон всё же пришёл, и Лебедеву снились бескрайние горы, покрытые снегом, и белая фигура, идущая по плато навстречу ветру.
Грузовики тряслись на разбитой дороге, поднимая облака пыли. Июль выдался на редкость жарким даже для Сибири, и первые дни пути отряд двигался в духоте кабин, задыхаясь от пыли и бензиновых испарений. Лебедев ехал в головной машине вместе с Волковым и водителем. Остальные распределились по двум другим грузовикам вместе со снаряжением, продуктами и оборудованием.
Дорога петляла между сопок, то взбираясь на перевалы, то спускаясь в долины, где текли быстрые речки с ледяной водой. На третий день асфальт закончился окончательно, и началась настоящая сибирская грунтовка. Машины ползли со скоростью пешехода, объезжая ямы и камни.
Морозов сидел рядом с водителем и указывал путь. Он помнил эти места по прежним экспедициям, хотя с тех пор прошло почти десять лет. Пейзаж менялся с каждым часом: равнинная тайга сменялась предгорьями, берёзовые рощи уступали место лиственницам и кедрам, воздух становился разреженнее и прохладнее. Вдали, на горизонте, появились первые снежные вершины — острые пики Алтая, древние и равнодушные к человеческой суете.
Кош-Агач встретил их низкими деревянными домами и настороженными взглядами местных жителей. Посёлок располагался в широкой долине, окружённой горами. Здесь жили алтайцы, казахи, русские староверы.
Петров сразу отправился искать проводника, а остальные занялись разгрузкой снаряжения и подготовкой к конному переходу. Лошадей наняли у местного колхоза — крепких, невысоких, привычных к горным тропам. Соколов фотографировал всё подряд: посёлок, горы вдали, членов экспедиции за подготовкой вьюков.
Петров вернулся только к вечеру, и лицо у него было озабоченное. С ним пришёл старик-алтаец, седобородый, морщинистый, в традиционной войлочной шапке. Звали его Байболат, и он соглашался быть проводником, но делал это неохотно, с оговорками.
Через Петрова старик долго объяснял, что на Укок идти опасно, что там места священные, что духи не любят чужаков. Волков попытался было убедить его в научной ценности экспедиции, но Байболат только качал головой. Согласился он лишь тогда, когда Петров пообещал, что они не будут трогать главный курган на перевале.
— Тот, где по преданиям похоронена Ак-Эне — Белая Владычица, — переводил Петров слова старика. — Она была великой шаманкой. Когда умерла, семь лучших коней принесли в жертву, чтобы сопровождать её в мир духов. Её похоронили с великими почестями, и с тех пор она охраняет эти земли. Кто потревожит её сон, не вернётся из гор живым.
Лебедев видел, как Зайцев и Фёдоров переглянулись с усмешкой, но промолчали. Морозов задумчиво смотрел на старика, словно пытаясь понять, насколько тот серьёзен, а Волков нервно закурил. Майор заметил, что археолог всё чаще тянется к папиросам.
Выступили на рассвете следующего дня. Двенадцать всадников и вьючные лошади с грузом растянулись вдоль тропы, петлявшей по склону горы. Байболат ехал впереди, за ним — Лебедев и Волков, дальше — остальные члены экспедиции. Грузовики остались в Кош-Агаче: дальше не было дорог, только тропы, известные разве что охотникам да пастухам.
Первые два дня путь шёл по относительно пологим склонам вдоль рек и через перевалы высотой полторы тысячи метров. Ночевали в палатках, готовили на костре, пили воду из горных ручьёв — чистую, ледяную, с привкусом камня и снега.
Морозов находил на камнях странные знаки — высеченные тамги, древние родовые символы. Некоторые из них он узнавал по описаниям в научных статьях, но были и такие, что не встречались ни в одном каталоге. Волков тщательно зарисовывал каждую находку в свой полевой дневник, датируя предположительно скифским временем, хотя некоторые детали его явно смущали.
— Эти спирали, — говорил он Лебедеву вечером у костра, — слишком сложные для кочевников бронзового века. Такие орнаменты требуют развитой символической системы, понимания геометрии.
На третий день тропа пошла круто вверх. Лошади тяжело дышали, останавливаясь передохнуть через каждые полчаса. Воздух разрежался, у некоторых начала болеть голова — первые признаки горной болезни. Егоров побледнел и жаловался на тошноту, но продолжал ехать, крепко держась за поводья.
Соколов фотографировал открывающиеся виды: бескрайние долины внизу, острые пики вокруг, ледники, сползающие по склонам. Красота была суровая, первобытная, от неё захватывало дух сильнее, чем от разреженного воздуха.
Петров ехал рядом с Байболатом, расспрашивая о местных легендах. Старик охотно рассказывал о духах гор, о том, как нужно вести себя в священных местах, о жертвоприношениях, которые алтайцы совершают перед опасным путешествием.
На одном из перевалов они остановились у оба — груды камней, украшенной лентами. Байболат слез с лошади, положил на камни немного табака и прочитал молитву на алтайском языке. Петров последовал его примеру, остальные наблюдали молча.
Лебедев не был религиозным человеком. Годы службы в НКВД выбили из него остатки суеверий. Но что-то в этом древнем ритуале заставило его почувствовать уважение.
На пятый день пути они достигли плато Укок. Тропа вывела их на ровное пространство, окружённое со всех сторон заснеженными пиками. Высота — более двух тысяч метров, воздух разреженный и холодный даже в июле. Трава здесь была редкой, низкой, между камнями виднелись островки мха или шайника. Ветер гулял свободно, не встречая препятствий, и его свист был единственным звуком в этом безмолвии.
Лебедев огляделся и понял, почему алтайцы называют это место «концом всего». Здесь действительно чувствовалось что-то пограничное, словно граница между землёй и небом, между миром живых и миром мёртвых, стёрлась.
Байболат остановил лошадь и указал вдаль, где виднелись невысокие холмы правильной формы.
— Курганы, — сказал он через Петрова. — Там похоронены древние люди. Не трогайте большой курган на перевале. Помните обещание.
Волков достал бинокль и долго всматривался в указанном направлении. Когда опустил бинокль, глаза его горели возбуждением учёного, наткнувшегося на сокровищницу.
— Их здесь десятки, — прошептал он. — Может быть, сотни. Нетронутые, неразграбленные. В вечной мерзлоте всё сохранится: ткани, кожа, дерево. Это может стать открытием века.
Лагерь разбили у подножия невысокой сопки, откуда был хорошо виден весь комплекс курганов. Палатки поставили плотно друг к другу, организовали кострище, развернули радиостанцию. Егоров сразу установил связь с Новосибирском и передал короткое донесение: «Прибыли на место, начинаем работы».
Романов с бойцами организовал дежурство. В горах всякое могло случиться — от диких зверей до непрошенных гостей. Соколов фотографировал панораму плато с разных точек. Морозов изучал геологию местности, Волков уже составлял план раскопок.
Байболат сидел в стороне от лагеря и смотрел на большой курган на перевале. Лебедев подошёл к нему и протянул фляжку с водкой. Старик отпил, вернул фляжку и сказал что-то по-алтайски.
— Он говорит, — перевёл подошедший Петров, — что чувствует беспокойство. Духи знают, что мы здесь, и они недовольны. Он просит нас быть осторожными и помнить об обещании.
Лебедев кивнул, но в душе усмехнулся. Духи, проклятия — всё это сказки для пугливых. Реальны только горы, камни, древние захоронения. И то, что они могут найти в этих курганах. Он ещё не знал, как скоро пожалеет об этой самоуверенности.
Первый курган выбрали небольшой, метров двадцать в диаметре, расположенный в стороне от основного скопления захоронений. Волков объяснил, что начинать нужно с менее значительных объектов, чтобы понять особенности местной погребальной традиции и отработать методику работы в условиях вечной мерзлоты.
Раскопки начались на рассвете, когда над плато ещё стелился туман, а снежные вершины вокруг окрашивались в розовый цвет восходящего солнца. Работали методично, снимая каменную насыпь слой за слоем. Морозов руководил земляными работами, следя, чтобы не повредить то, что могло скрываться под камнями. Бойцы НКВД таскали тяжёлые валуны. Зайцев и Фёдоров помогали с особо крупными глыбами, используя альпинистское снаряжение. Соколов фиксировал каждый этап на фотоплёнку. Волков требовал полной документации процесса.
К полудню первого дня добрались до деревянного перекрытия, почерневшего от времени, но сохранившегося благодаря холоду и сухости горного воздуха. На второй день вскрыли деревянный сруб. Запах древности ударил в нозди — запах тысячелетий, земли, истлевшего дерева.
Волков спустился в погребальную камеру первым, за ним Петров с фонарём. Лебедев слышал их приглушённые возгласы изумления, а когда сам заглянул внутрь, понял причину восторга археолога. Вечная мерзлота действительно сохранила невероятное. На полу лежали войлочные ковры с яркими, будто вчера сделанными узорами: изображения фантастических животных — грифонов с орлиными головами и львиными телами, оленей с ветвистыми рогами, барсов в прыжке. Краски остались насыщенными — красные, жёлтые, чёрные.
В углу камеры стоял саркофаг, выдолбленный из цельного ствола лиственницы. Крышка была украшена резьбой — те же спирали, что Морозов находил на камнях по дороге. Волков осторожно, почти благоговейно начал расчищать саркофаг от наледи. Работа шла медленно, каждое движение фиксировалось на плёнку, каждая деталь заносилась в дневник.
К вечеру второго дня крышку сняли. Внутри лежало мумифицированное тело мужчины средних лет. Кожа его почернела и высохла, но черты лица угадывались. Волосы сохранились, заплетённые в косу. И татуировки. По рукам и груди шли сложные узоры.
Петров склонился над телом, изучая татуировки.
— Это животные шаманской традиции, — объяснял он. — Олень — проводник между мирами, грифон — хранитель, защитник. Такие татуировки делали людям особого статуса — воинам, шаманам, вождям племени. Это был непростой человек.
Волков осторожно расчищал пространство вокруг тела. Рядом лежало оружие: бронзовый кинжал с рукоятью, украшенной звериными мордами, остатки лука из рога и дерева, наконечники стрел — железные и бронзовые. Деревянная посуда, кожаный мешочек с какими-то травами, кусочки янтаря.
Но самой интригующей находкой стала небольшая шкатулка из кедра, лежавшая у изголовья саркофага. Крышка её была покрыта тонкой резьбой: те же спирали, звёзды, знаки, напоминавшие письмена. Волков достал её дрожащими руками и осторожно открыл.
Внутри, на подложке из войлока, лежали тонкие золотые пластины размером с ладонь. Их было пять, и каждая была покрыта выгравированными символами. Археолог поднёс одну к свету фонаря и побледнел.
— Это невозможно, — прошептал он. — Это не может быть здесь.
Лебедев взглянул через плечо Волкова. Символы действительно были странными: ни руны, которыми писали древние германцы, ни китайские иероглифы, ни арабская вязь. Что-то совершенно иное: геометрические фигуры, соединённые линиями, круги с точками, знаки, напоминавшие стилизованные изображения Солнца и Луны.
— Что это? — спросил майор.
Волков покачал головой.
— Не знаю. Никогда не видел ничего подобного. Это может быть письменность неизвестной культуры, или религиозные символы, или… Я не знаю. Нужно показать специалистам в Москве.
Продолжение следует...