Курьер переминался с ноги на ногу, брезгливо оглядывая мой обшарпанный подъезд. Пахло кошками и жареным луком. В его руках, затянутых в черные перчатки, белел конверт из плотной бумаги, похожей на тонкий пластик.
— Елена Дмитриевна Власова? Вам лично в руки.
Я расписалась. Закрыла дверь на оба замка. Сердце колотилось где-то в горле. Сын. Сережа не звонил полгода, с тех пор как я отказалась разменять свою «двушку», чтобы добавить ему на первоначальный взнос.
Я вскрыла конверт. Внутри — открытка с золотым тиснением и ароматом дорогих духов.
«Сергей и Кристина. День рождения нашей семьи. Ресторан "Онегин". Дресс-код: Black & Gold. Строго вечерний стиль».
Я подошла к зеркалу. На меня смотрела женщина пятидесяти пяти лет. Уставшая, в халате с катышками. Мой «вечерний стиль» ограничивался черными брюками пятилетней давности и блузкой, которую я надевала на юбилеи коллег. Ни золота, ни шика. В кошельке — остатки аванса и заначка на зимние сапоги.
Вечером Сережа позвонил сам.
— Получила?
— Получила, сынок. Красиво очень. Дорого, наверное?
— Мам, не начинай, — его голос звучал сухо. — Это статусное мероприятие. Там будут партнеры Кристининого отца, мои шефы. Пожалуйста, выгляди прилично. Не надевай то платье с рынка, в котором ты на дачу ездишь.
— У меня нет другого, Сережа. И денег сейчас…
— Я так и знал. Ладно. Я скину тебе пять тысяч. Купи что-то черное, в пол. И прическу сделай в салоне, а не сама на бигуди.
Он отключился. Я смотрела на телефон. Пять тысяч. На вечернее платье и салон.
В тот месяц я не купила зимние сапоги. Я не заплатила за коммуналку. Я заняла у соседки, чего не делала никогда. Но я купила платье. Простое, черное, но из хорошей ткани. Туфли пришлось взять в комиссионке — они немного жали, но выглядели новыми.
В день свадьбы я приехала к ресторану заранее. «Онегин» сиял огнями. Парковка забита иномарками, цена которых превышала стоимость моей квартиры.
Гости выходили из машин — вальяжные мужчины, женщины в мехах и шелках. Я чувствовала себя самозванкой, которая пробралась на чужой праздник.
Сергей встречал гостей у входа. В дорогом голубом костюме он казался чужим. Взрослый, жесткий, лощеный мужчина. Рядом Кристина — фарфоровая кукла с ледяными глазами.
Я подошла, протягивая конверт с деньгами — все, что удалось собрать.
— Поздравляю, родные мои.
Сережа мельком глянул на меня, сунул конверт во внутренний карман, даже не посмотрев, что там.
— Привет, мам. Нормально выглядишь, сойдет. Проходи, тебя проводят. Стол номер восемь.
Он тут же отвернулся к полному мужчине, который вылезал из джипа: «Виктор Петрович! Какая честь!»
Зал был огромным. Хрусталь, живые орхидеи, живая музыка. Меня провели мимо центральных столов, где сидели родители Кристины, их родственники и важные гости.
Стол номер восемь оказался в самом углу, за колонной. Рядом была дверь на кухню, которая постоянно хлопала, выпуская официантов с подносами.
За столом со мной сидела глуховатая бабушка — дальняя родня невесты, и двое подростков, уткнувшихся в телефоны.
— Ссылка, — громко сказала бабушка, поправляя слуховой аппарат. — Как есть ссылка. Подальше от барских глаз.
Я промолчала. Держала спину. Я мать жениха. Я имею право здесь быть.
Тосты лились рекой. Отец Кристины подарил молодым ключи от квартиры в новостройке. Зал взорвался аплодисментами. Друзья Сергея дарили путевки на Мальдивы.
Обо мне ведущий не вспомнил. Видимо, меня просто не внесли в список выступающих. Я сидела, сжимая в руках салфетку, и улыбалась, когда все хлопали.
Начали подавать горячее.
Официанты, вышколенные, быстрые, разносили огромные блюда с дымящимся мясом. Сначала — стол молодых. Потом — родителей невесты. Потом — ВИП-гостей. Потом — друзей.
Прошло сорок минут. На нашем столе стояли только пустые салатницы. Подростки начали таскать хлеб из корзинки.
Наконец, к нам подошел запыхавшийся официант. На подносе стояли две тарелки.
Он поставил передо мной стейк. Мясо было серым, без корочки. Гарнир — холодная, слипшаяся спаржа. Соусница была пуста.
— Прошу прощения, — буркнул он, не глядя в глаза. — Не рассчитали немного. Это последняя порция, чуть остыла. Но прожарка хорошая.
Я посмотрела на соседние столы. Там люди ели сочные, исходящие паром куски.
— Спасибо, — тихо сказала я.
Есть я не стала. Ком в горле не пускал. Мне нужно было выйти, вдохнуть воздуха. Туфли нещадно натирали, но я шла прямо, стараясь не хромать.
Я вышла на террасу. Там было темно и прохладно. Я встала за декоративную тую, прижавшись лбом к холодному стеклу.
С другой стороны террасы, где стояли диваны для курения, послышались голоса.
— …Сереж, ну это некрасиво вышло, — голос Кристины звучал лениво, без особого участия. — Твоей маме вообще какие-то обрезки принесли. Тетя Люба заметила, шептались потом.
— Да забей, — голос сына. Веселый, расслабленный. — Никто ничего не заметил.
— Ну она сидит там, в углу, как бедная родственница. Может, пересадим?
— Кристин, не начинай. Куда я ее пересажу? К твоему отцу? О чем они говорить будут? О ценах на гречку? Пусть сидит. Мама не гордая, доест — не развалится. Она привыкла, всю жизнь так: «Лишь бы Сереженьке хорошо было». Ей нормально. Она кайфует от того, что страдает.
Кристина тихонько засмеялась.
— Злой ты.
— Я практичный. Ладно, пошли, сейчас торт резать будем.
Они ушли.
Я стояла за туей. Внутри меня было тихо-тихо. Как в лесу зимой, когда все замерзло.
«Доест — не развалится».
«Ей нормально».
Я вспомнила, как продала бабушкины серьги, чтобы оплатить ему репетитора по английскому.
Вспомнила, как ходила в зашитых колготках под брюками, чтобы купить ему модные кроссовки.
Вспомнила, как ночами мыла полы в подъезде, чтобы он не чувствовал себя хуже других в институте.
Он это видел. И он решил, что это не любовь. Это моя природа. Я для него — не человек. Я — функция. Обслуживающий персонал, который должен быть незаметным и удобным.
Я вернулась в зал. Забрала свою сумочку. Со стола взяла нетронутую тарелку с холодным мясом и аккуратно поставила ее на пол, возле ножки стола. Как миску для собаки.
Никто не заметил, как я ушла.
Дома я не стала плакать. Я сняла дорогое платье, повесила его в шкаф. Достала папку с документами.
Там лежала «зеленка» на дачу. Участок в черте города, добротный зимний дом, газ, вода. Сергей ждал эту дачу. «Вот родится ребенок, будем там жить, воздух свежий». Он уже считал её своей.
Утром я позвонила не сыну. Я позвонила риелтору, с которой когда-то работала.
— Аня, привет. У тебя был клиент на мою дачу? Тот, с наличными?
— Елена Дмитриевна? — удивилась Аня. — Был. Но вы же сказали — для сына, ни за какие деньги…
— Ситуация изменилась. Если заберет сегодня — скину сто тысяч.
— Я звоню ему.
Сделка прошла быстро за один день. Покупатель не верил своему счастью. К вечеру у меня на руках была сумма, которую я раньше видела только в кино.
Я закрыла долг соседке.
Оплатила коммуналку.
Зашла в салон связи.
— Девушка, мне новую сим-карту,чтобы номер никому не должен быть известен. Старую заблокируйте.
Потом я зашла на сайт РЖД. Я не знала, куда хочу. Просто ткнула пальцем в карту. Маленький город на Волге, тихий, красивый. Я всегда хотела рисовать, но времени не было.
Я сняла там маленький домик на все лето. Купила мольберт, краски и холсты.
Ключи от квартиры оставила соседке, попросив проверять цветы и почту.
Прошло три месяца.
Я сидела на берегу Волги, писала этюд. Солнце садилось, вода была с бликами, как то самое платье, которое я не купила.
Мой новый телефон молчал — номер знали только Аня-риелтор и соседка.
Я вернулась в домик, когда уже стемнело. У калитки стояла знакомая машина.
Сергей.
Он нервно курил, расхаживая взад-вперед. Увидев меня, он бросил окурок и шагнул навстречу. Вид у него был помятый, злой.
— Ну, здравствуй, мама.
— Здравствуй, Сережа. Как нашел?
— Через соседку. Пришлось в дверь ей порядком постучать . Ты что творишь? У тебя крыша поехала на старости лет?
— В чем дело? — я открыла калитку, но не пригласила его войти.
— В чем дело?! — он сорвался на крик. — Ты дачу продала! Мою дачу!
— Свою дачу, — поправила я.
— Мы туда уже вещи паковать начали! Кристина на пятом месяце, ей воздух нужен! Мы рассчитывали на этот дом! Я уже бригаду нашел переделывать отопление! Где деньги?
Он протянул руку, словно ждал, что я сейчас достану пачку купюр из кармана фартука.
— Денег нет, — спокойно сказала я.
— Как нет? Там миллионы были!
— Я их потратила.
— На что?! — он оглядел меня, мой простой льняной сарафан, мои руки в краске. — На что ты могла потратить такие бабки?
— На жизнь, Сережа. На свою жизнь. Я купила себе свободу от необходимости доедать холодное. Я открыла вклад, и теперь буду путешествовать. Я записалась на курсы живописи.
Он смотрел на меня с ужасом.
— Ты… ты как могла. Ты нас обокрала. Ради своих хотелок ты лишила внука нормального дома?
— У внука есть отец. Здоровый, сильный, успешный. Который считает, что маме нормально есть объедки. Вот и корми свою семью сам. А я свое отработала.
— Я не прощу этого, — прошипел он. — Ноги моей больше не будет на твоем пороге. Ты мне не мать.
— Хорошо, — кивнула я. — Как скажешь.
Он уехал, подняв столб пыли. Я смотрела ему вслед и думала, что мне должно быть больно. Но боли не было. Было облегчение. Словно я наконец-то сбросила рюкзак с камнями, который тащила тридцать лет.
Прошло пять лет.
Я осталась в том же городке. Выкупила тот самый домик. Мои картины стали покупать туристы — они были простыми, но теплыми. Я завела собаку, смешного терьера по кличке Бублик.
О сыне я ничего не знала.
Однажды мне пришло уведомление в соцсети. Я завела страничку, чтобы выкладывать работы.
Сообщение от пользователя «София С.».
«Здравствуйте! Вы Елена Власова? Художница?»
Я открыла профиль. На аватарке — девочка лет четырех, с серьезными серыми глазами. Моими глазами.
«Да, это я. Чем могу помочь?»
«Мама сказала, что вы моя бабушка, но вы злая и уехали. А папа сказал, что вы умерли. Но я нашла вашу картину в интернете, там подпись такая же, как у папы в старой записной книжке. Вы правда моя бабушка?»
У меня перехватило дыхание.
Кристина. Значит, они все-таки говорят обо мне. И Сережа… «Умерла». Ну что ж, для него — возможно.
Я написала ответ. Медленно, подбирая каждое слово:
«Привет, София. Я живая. И я не злая. Просто иногда взрослые запутываются и обижают друг друга. Но бабушки не перестают быть бабушками, даже если живут далеко».
«А можно я буду вам писать? Папа ругается, когда я про вас спрашиваю. А я хочу научиться рисовать. Мама говорит, у меня талант, как у… кого-то».
Я улыбнулась.
«Конечно, можно. Я научу тебя. Нарисуй мне, что ты видишь из окна».
Через минуту пришла фотография. Кривой детский рисунок фломастерами: дом, дерево и большая желтая собака.
Я взяла кисть. На маленьком холсте я быстро набросала ответ: девочка с серьезными глазами и смешной терьер сидят на берегу огромной реки.
Я не знаю, простит ли меня сын. Я не знаю, увижу ли я внучку вживую.
Но я знаю одно: я больше никогда не буду сидеть у туалета и ждать подачек. Я строю свою жизнь сама, и в этой жизни есть место только для тех, кто готов уважать меня, а не мое удобство.
Вечером я пошла гулять с Бубликом. Река была спокойной и великой. Как и моя душа теперь.
Если история задела за живое — поставьте лайк и подпишитесь. А как бы вы поступили на месте героини? Жду вас в комментариях.