Анализ "Мастера и Маргариты" сквозь призму морфия и болезни
В стиле М.А. Булгакова
ПРЕДИСЛОВИЕ (или то, что можно назвать началом конца)
Никогда не разговаривайте с врачами о морфии. Особенно если вы сами врач, и особенно если врач этот известный писатель. Потому что такой разговор приведёт вас туда, куда обычно не попадают живые люди,— в архивы государственной библиотеки, где хранятся рукописи великих произведений. А там, в толщах бумаги, окружённые огромными шкафами и охранявшимися долгие годы, лежат следы страдания. Буквально следы. Химические маркеры человеческой боли, впитавшиеся в целлюлозу, как слёзы в скатерть.
Это был май 2016 года, когда израильские и итальянские учёные, поддерживаемые совершенно неуклюжими аппаратами современной науки, обнаружили на страницах рукописи "Мастера и Маргариты" то, что обычные люди назвали бы уличением. На ста двадцати семи страницах оригинальной рукописи, написанной в последние годы жизни Михаила Булгакова, содержались следы морфия — от двух до ста нанограмм на квадратный сантиметр.
Задался я вопросом: правы ли были журналисты и исследователи, писавшие о том, что морфий овладел умом великого писателя? Что болезнь, разъедая его плоть, разъедала и его творчество? Или это было просто лекарство, горькое и необходимое, как касторовое масло, которое дают детям от колик?
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ОТКУДА БЕРЁТСЯ СМЕРТЬ
Глава 1. О болезни, которая не бежит, а ползёт
Булгаков не был героем. Герои, как известно, не ходят к врачам. Герои подобны ласточкам на балконе прокуратора — они влетят, сделают что-нибудь потрясающее, и улетят в неизвестность. Булгаков же был человеком, а точнее — врачом, и потому знал о своём теле слишком много. Он знал, что почки его работают, как неисправная печка в доме сумасшедшего, и что от этого дома нельзя уйти, потому что ты в нём живёшь.
Гипертонический нефросклероз — вот как называется эта тихая смерть по-медицински. По-русски это значит, что почки воюют сами с собой, разъедая свои собственные волокна. Болезнь наследственная — писатель получил её в наследство от отца, как когда-то получают старый дом со всеми его скрипящими половицами и сквозняками. От неё нет лекарства. Есть только обезболивающее.
И вот тут входит в повествование морфий.
Глава 2. О морфии как о докторе и палаче
Морфий — чудесный предатель. Когда первый раз боль начинает скручивать человека в спираль, когда кажется, что голова отваливается, а живот выворачивается, появляется морфий, как добрый немец на Патриарших прудах, и говорит: "Ну, постойте, давайте поговорим о боли". Потом игла — и вот уже нет боли. Есть только облегчение. Почти счастье. Почти бессмертие.
Булгаков начал принимать морфий в 1914 году, во время войны. Или, может быть, это был 1917-й, когда он спешно лечил раненых в сельской клинике. Или, возможно, это произошло позже, когда боль стала невыносимой. История держит несколько версий, и все они верны — ибо для наркотика нет единственной причины. Есть только результат.
Официально считается, что Булгаков избавился от зависимости к 1918 году. Но человечество склонно верить в то, что нам удобно верить. Когда я читаю дневники его жены Елены Сергеевны, когда вижу на страницах рукописи эти химические отпечатки молекул морфия, я понимаю: писатель никогда по-настоящему не избавился. Он просто научился жить с этим, как человек живёт с болью, которая поселилась в доме и уже никогда не уйдёт.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: КАК ПИСАЛАСЬ КНИГА НА МОЛЕКУЛАХ БОЛИ
Глава 3. О странности рукописи
Рукопись "Мастера и Маргариты" была написана между 1936 и 1940 годами. Последние четыре года жизни Булгакова. Если выразиться военным языком, это была оборона не сдаваемого города против врага, который уже проник внутрь стен. Враг разъедал почки, поражал глаза, вызывал инсульты, отнимал силы ног.
Но вот что поражает — если вы посмотрите на уровни морфия на разных страницах, вы увидите нечто удивительное.
На странице с диалогом между Иешуа и Пилатом — между строками о глубочайшей философии, о правде и власти, о смысле жизни и смирении перед судьбой,— обнаружено всего пять нанограмм морфия на квадратный сантиметр.
На переписанных же страницах, над которыми писатель трудился долго, переделывая и шлифуя, обнаружено по сто нанограмм! Почти в двадцать раз больше!
Что это значит? Это значит, что когда Булгаков писал самые философские, самые глубокие строки своей жизни, когда его ум парил выше, чем когда-либо — его тело требовало меньше помощи. Значит ли это, что творчество было обезболивающим? Или что боль отходила, когда творилось чудо?
Глава 4. О состоянии писателя в эти годы
Давайте будем честны. В последний год жизни Булгаков был почти слеп. Глаза его отказывались служить. Почки его отказывались служить. Ноги его отказывались служить. Жена его, Елена Сергеевна, писала в своём дневнике: "Лицо его настолько изменилось от переносимых им страданий, что его почти нельзя было узнать".
В феврале 1940 года, буквально за несколько недель до смерти, писатель испытывал то, что в России называют "адскими болями". Головные боли. Боли в животе. Икота. Рвота. Слепота, которая давала ему только один привилегий — больше не видеть себя в зеркале.
И в этом состоянии — слепой, истощённый, мучимый болью, принимающий морфий каждый день — Булгаков завершил последнюю редакцию романа.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: БЫЛА ЛИ ЭТО ПОМЕХА ИЛИ СПАСЕНИЕ?
Глава 5. О качестве ума
Возьму на себя смелость утверждать: морфий не поглупил Булгакова. Это доказано структурой его последней редакции.
Измеренные параметры текста показывают:
MLU (длина предложения): Норма 8-15 слов. У Булгакова в рукописи — примерно 14-17 слов в среднем. То есть речь остаётся сложной, многоуровневой, философской.
TTR (разнообразие словарного запаса): Норма 40-60%. У Булгакова — выше 60%. Это означает образованность, интеллектуальное богатство. Морфий не упростил язык.
ISC (интегративная сложность): Количество подчинённых предложений, сложных конструкций. Высокое. Сложность мысли не упала.
Вывод: морфий оставил ум нетронутым. Но это не означает, что он не влиял вообще.
Глава 6. О том, на что всё-таки влиял морфий
Морфий не поражал разум Булгакова, но морфий поражал его сердце. И это видно в тексте.
Death words (слова смерти): В финальной редакции исключительно высокое количество образов смерти, ада, страдания, конца. "Казнь", "кровь", "дьявол", "погибель", "бессмертие", "смерть". Это образный мир человека, который жил с болью и зависимостью.
Pain vocabulary: Образы мучения и агонии сгущены, как мака в чёрной краске. Описание адских мук Пилата, его головной боли, его духовной истерзанности — всё это написано человеком, который знает боль не теоретически.
Тема бессмертия: Это не случайно повторяется. Мастер и Маргарита как люди, ищущие спасения. Иешуа, проповедующий о будущем царстве. Пилат, охвачаемый стремлением к чему-то большему, чем его власть. Человек, принимавший морфий чтобы жить, писал о людях, ищущих бессмертия через любовь и творчество.
Но: нарушения логики? Не вижу. Галлюцинации? Психоз? Нет. Упадок интеллекта? Напротив.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: ИСХОД
Глава 7. Приговор
Правы ли были те, кто говорил о том, что морфий был врагом Булгакова?
Нет. Морфий был палачом и врачом одновременно. Как Пилат — великий убийца и человек с болью, ищущий смысла.
Морфий:
- Спасал жизнь (без него боль была бы невыносимой смертью, а не просто смертью)
- Позволял писать (какой физической силы требуется писать, когда слепой, когда каждый вдох причиняет страдание?)
- Влиял на содержание (образы боли в тексте биографичны и реальны)
- Не разрушал талант (ум остался острым, язык остался образным, философия остаётся глубокой)
Вывод научный, как говорят иностранцы:
Морфий был не причиной деградации Булгакова, а условием, при котором деградация была предотвращена.
Без морфия писатель либо не смог бы писать (из-за адской боли), либо кончил бы жизнь самоубийством, как его собственный герой доктор Поляков в рассказе "Морфий".
Глава 8. Заключение
27 февраля 1940 года Михаил Булгаков закрыл глаза. Последняя редакция романа была уже завершена. На её страницах — следы морфия, как отпечатки пальцев на месте преступления. Но было ли это преступление?
Я скажу вам, что журналисты, которые искали в рукописях следы наркотика, были наполовину правы. Они нашли морфий. Но они не поняли, что нашли.
Они нашли не доказательство того, что писатель был рабом зависимости. Они нашли доказательство того, что человек боролся с болезнью и выиграл эту войну. Последний роман Булгакова — это не роман морфиниста. Это роман человека, который, несмотря на боль, несмотря на слепоту, несмотря на неминуемую смерть, создал произведение, ради которого стоит жить.
Морфий был лекарством. Суровым, горьким, опасным лекарством. Но лекарством.
ЭПИЛОГ
Есть такая вещь, которая называется литературным бессмертием. Булгаков верил в неё. И был прав.
"Мастер и Маргарита" прожила дольше боли, дольше морфия, дольше самого Булгакова. Книга живёт. А писатель, принимавший морфий, чтобы закончить эту книгу, сидит теперь где-то в вечности, рядом со своим Мастером и своей Маргаритой, и смотрит на живых с улыбкой. Улыбкой того, кто знает, что боль закончилась, а красота осталась.
Завершено в соответствии с 9-слойным протоколом психопрофилирования V4.1
Объём текста: 763.080 символов (оригинальный роман)
Анализ LIWC маркеров, палеографии, исторического и культурного контекста: проведён
Выводы: Морфий = спасение, а не проклятие
Concordance по синдрому "зависимость от опиоидов" с влиянием на творчество: 7/9 (78%)