Марине шел шестнадцатый год, но мир уже успел перевернуться с ног на голову один раз, когда ей было десять, и теперь, казалось, снова набирал обороты для нового кульбита.
Тогда, шесть лет назад, в ее жизни появился отчим. Мама, Ирина, светилась, как новогодняя гирлянда, и все вокруг твердили, как им повезло.
«Наконец-то у тебя будет настоящий отец, Маринка», — говорила бабушка, вытирая ладонью несуществующую пыль со стола.
Отчима звали Дмитрий, он говорил уверенным голосом и кошелек его, казалось, никогда не пустел.
Сначала Марина смотрела на мужчину с выжидательной неприязнью. Он был чужаком, оккупантом, занявшим место на диване и в сердце ее матери. Но Дмитрий не приставал с дурацкими поучениями и не пытался лезть в душу. Он просто был. Приносил ей соки, которые она любила, мог молча посидеть рядом, когда она делала уроки, не пытаясь проверить домашнее задание. А через год, когда Ирина легла в больницу с аппендицитом, отчим несколько дней возился с одиннадцатилетней Мариной: готовил разваренные макароны, разрешал смотреть телевизор до полуночи и помогал делать проект по биологии, с искренним интересом.
Лед тронулся. Они стали… друзьями. Отчим научил Марину кататься на настоящих коньках, а не на дешевых пластиковых «снегурочках». Он разбирался с ее наглыми одноклассниками, которые начали приставать к длинноногой девочке. Он никогда не заставлял называть его отцом, но всегда присутствовал в ее жизни.
И Марина поверила. Она впустила отчима в свою семью.
А потом родился Сашка. И семья Марины расширилась, наполнилась криками, смехом, запахом пеленок и бесконечным восторгом от этого маленького комочка. Она стала старшей сестрой. Это звучало гордо и накладывало ответственность, которую она несла с неподдельным удовольствием. Ее карманные деньги, щедро выдаваемые Дмитрием уходили на машинки, конструкторы и шоколадки для братишки. Она могла часами возиться с ним, читать книжки, строить крепости из подушек. Дмитрий смотрел на это с тихой благодарностью, и в его взгляде Марина читала то самое «отцовское», которого ей так не хватало.
Четвертого января, когда с неба сыпалась колючая снежная крупа, Марина объявила за завтраком:
— Я Сашку на городок свожу. Там ледяную горку новую сделали, он в прошлый раз не накатался.
Ирина, доедая бутерброд, кивнула. Она выходила на смену в три.
— Теплее оденьтесь оба. И чтоб к шести дома были, ужинать будем, Дима котлеты обещал пожарить.
— Обещаю, — улыбнулась Марина, ловя на себе взгляд отчима.
Дмитрий допивал кофе. Он лишь сказал:
— Деньги есть? Побалуй себя с братом.
— Есть, спасибо.
Марина почувствовала легкий укол обиды. «Побалуй себя с братом» — как будто она сама по себе уже не могла ничего купить. Как будто все ее желания теперь существовали только в связке с Сашкой.
Ледяной городок был ярким пятном на сером фоне спального района. Фигуры изо льда, подсвеченные изнутри, мигали розовыми, синими, желтыми огнями. Сашка визжал от восторга, таща ее к самой высокой горке. Они катались, смеялись, пили горячий шоколад. Марина купила брату вату, и он весь перемазался.
И тут она увидела Его. Никиту. Он стоял у лабиринта из ледяных глыб, курил, и дым выходил из его рта ровным кольцом, что казалось Марине верхом крутости. Они учились в параллельных классах, пересекались на физре, иногда он бросал в ее сторону жгучие взгляды, от которых спина покрывалась мурашками. Он был из тех, про кого девочки шептались на переменах.
— Привет, — сказал Никита, подходя так близко, что она почувствовала запах табака.
— Привет, — выдавила Марина, чувствуя, как горит лицо.
— Это братик?
— Да. Сашка.
— Клевый пацан. — Никита потрепал Сашу по шапке. Тот ухмыльнулся, набив рот ватой. — Не скучно тут с ним?
— Нормально.
— Я живу вот в том доме, — он кивнул на девятиэтажку через дорогу. — Родителей нет, к родне укатили. Не хочешь… ну, зайти? Погреться. У меня новая приставка.
Сердце Марины бешено заколотилось. Пойти к мальчику одной.... Нет, не одной, с Сашкой, но мелкий не в счет. Это было опасно, страшно и безумно соблазнительно.
— Мне надо… брата…
— Да чего ему сделается? У меня мультики посмотрит, пока мы в приставку рубиться будем.
Логика была железной. Они же просто погреются и поиграют. Это не то, о чем она думала, совсем не то.
— Ладно, — сказала Марина тихо, как будто это слово произнес не она, а кто-то другой, стоящий за ее спиной. — Но ненадолго.
В подъезде Никитиного дома пахло кошачьей мочой и старыми обоями. Лифт громыхал, поднимаясь на седьмой этаж. В квартире было накурено и неубрано, но Никита быстро сгреб банки и пакеты из-под чипсов в мусорку. Включил мультики Сашке, тот, уставший от прогулки, моментально прилип к экрану. Никита протянул Марине джойстик.
Они играли, сидели близко. Плечи соприкасались. Потом Никита сказал «подожди», встал и ушел в другую комнату. Вернулся с двумя банками какого-то сладкого коктейля.
— Бери, не бойся, там почти нет градусов, — сказал он.
Марина сделала глоток. На вкус было как газированный компот. Она пила, играла, смеялась над его шутками, и мир вокруг начал медленно расплываться, становясь мягким и неважным. Она забыла про время, забыла про Сашку, тихо сопевшего перед телевизором. Забыла про обещание вернуться к шести. Ее телефон, брошенный в карман куртки, лежавшей на стуле, давно разрядился.
Очнулась она от того, что Никита обнял ее за плечи и притянул к себе. Его губы были липкими от коктейля и табака.
— Ты такая классная, Маринка… — прошептал он прямо в губы.
Она не сопротивлялась. Ей было страшно, стыдно и невероятно приятно. Этот поцелуй был первым в ее жизни, и был не неловким тычком за углом школы, а чем-то настоящим, взрослым. Они целовались, а его руки уже начали бродить у нее под свитером, холодные и настырные.
Внезапно с дивана раздался плач. Сашка проснулся, испугался темноты и чужой квартиры, и заревел навзрыд.
Марина отпрянула, как ошпаренная.
— Тихо, Саш, тихо, все хорошо, — залепетала она, подбегая к брату.
— Хочу домой, — хныкал трехлетний мальчик, всхлипывая.
— Сейчас, сейчас пойдем.
Она оглянулась на Никиту. Он стоял, прислонившись к стене, с глупой полуулыбкой.
— Ну что, поорал и хватит. Оставь его, пусть успокоится.
— Нет, нам пора. Уже наверное поздно.
Она на ощупь нашла в кармане куртки свой телефон. Черный экран не реагировал ни на какие кнопки. Паника, тупая и тяжелая, начала подползать к горлу.
— Никит, который час?
Он лениво глянул на свой смартфон.
— Без четверти восемь.
Марину будто ударили обухом по голове. Восемь! Они должны были быть дома в шесть! Мама уже вернулась. А отчим… он наверняка уже ищет.
— Нам срочно надо идти! — кричала она, натягивая на Сашку варежки.
— Да ладно, чего паникуешь…
Но Марина уже не слушала. Подхватив брата на руки, она выскочила в подъезд. Лифт, как на зло, уехал на верхние этажи. Не дожидаясь, она бросилась вниз по лестнице.
На улице уже давно стемнело. Фонари освещали желтыми пятнами грязный снег. Сашка был тяжелым, он хныкал и вырывался. Марина посадила его на лавочку у подъезда.
— Сиди тут, сиди, не двигайся! Я сейчас, телефон найду, куда я его… — она рылась в карманах, хотя уже знала, что оставила его в Никитиной квартире.
Она метнулась обратно в подъезд.
Вернувшись к лавочке, она села рядом с братишкой. Обняв его, пыталась сообразить, что делать. Идти домой? Но как объяснить двухчасовое опоздание? Сказать, что заблудились? С трехлетним ребенком, в своем районе? Звучало глупо.
Она не заметила, как к лавочке подошли две фигуры. Резкая тень упала на снег перед ней. Марина подняла голову и замерла. Над ней стояли отчим и мама. Лица матери было бледным, испуганным. Лицо Дмитрия — каменным, с двумя яркими пятнами румянца на скулах. Его глаза, обычно спокойные, сейчас горели холодным огнем.
— Где ты была? — спросила Ирина, и ее голос дрожал. — Мы полгорода оббегали! Твой телефон не отвечает!
— Он… разрядился, — прошептала Марина, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Дмитрий не сказал ни слова. Он резко наклонился, взял Сашку на руки. Мальчик обрадовался, обвил его шею руками.
— Папа! Горка!
— Молчи, — отрезал Дмитрий так страшно, что Сашка сразу притих, надув губки.
Потом Дмитрий взглянул на Марину. Взгляд ударил, как плеть.
— Где вы были?
— Мы… мы зашли погреться, — начала она, и тут же пожалела.
— Погреться, — повторил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Куда зашли? Показывай.
— Дима, давай дома… — попыталась вступиться Ирина.
— Молчать! — рявкнул он так, что Ирина вздрогнула и отступила на шаг. — Ты, — он ткнул пальцем в Марину, — веди. Куда вы заходили?
Оцепенев, она повела их к подъезду. В голове стучало одно: «Только бы Никита не вышел, только бы не вышел». Они вошли в темный, вонючий подъезд. И как в дурном кино, в этот момент раздался звук открывающихся дверей, и из лифта вышел Никита, поправляя куртку. Увидев Марину и взрослых, он замер, а потом на его лице расплылась наглая, понимающая ухмылка.
— О, Марин, ты забыла… — начал он.
Дмитрий взорвался. Это был рев, от которого содрогнулись стены.
— Ты кто такой?! Ты куда ее завел, гад?! С трехлетним ребенком на руках!
Он передал Сашку ошеломленной Ирине и в два шага оказался перед Никитой. Тот попятился.
— Дядь, че вы, мы просто…
— «Просто»?! — Дмитрий схватил его за грудки куртки и припечатал к стене. — Я тебя сейчас «просто» на куски порву! Она девочка, еще ребенок! А ты ее в свою конуру, да с малым ребенком?!
— Дима, перестань! Люди услышат! — кричала Ирина, пытаясь его оттащить, но он был слеп от ярости.
Никита, бледный как мел, бормотал что-то невнятное. Марина стояла, вжавшись в стену, желая провалиться сквозь землю. Позор, жгучий и всепоглощающий, сжигал ее изнутри.
Дмитрий отшвырнул парня от себя.
— Вали отсюда, пока жив. И чтоб я тебя больше не видел. Понял?
Никита кивнул, шмыгнул мимо них и выскочил на улицу. Дмитрий обернулся к Марине. Дыша тяжело, как бык, он смотрел на нее. Девушка не выдержала и опустила взгляд.
— Домой, — прошипел он. — Быстро. Там и поговорим.
Молча, как приговоренные, они шли домой. Сашка на руках у матери тихо хныкал. В лифте стояла гробовая тишина. Как только переступили порог квартиры, Дмитрий сбросил куртку на пол и, не глядя на Ирину, сказал:
— Забери Сашку в спальню.
— Дима, давай успокоимся…
— ИРИНА, В СПАЛЬНЮ! — заревел мужчина
Ирина, испуганно глянув на дочь, поспешила уйти, прижимая к себе сына.
Марина осталась стоять одна в центре комнаты, под прицелом взгляда отчима. Все ее тело напряглось, ожидая удара.
— Шесть лет, — начал он тихо, и тишина после его крика была страшнее любого вопля. — Шесть лет я здесь. Шесть лет я старался стать тебе другом, отцом, в конце концов. Я свою жизнь вложил в тебя, в него, — он ткнул пальцем в сторону спальни. — Я думал, у нас семья, думал, ты мне доверяешь. А ты… ты…
Голос его сорвался. Он подошел ближе.
— Ты берешь моего сына, трехлетнего ребенка, и тащишь его к какому-то обдолбанному придурку?! Ты вообще головой думаешь?!
— Мы просто играли в приставку… — попыталась она оправдаться слабым голосом.
— ИГРАЛИ?! — его снова прорвало. Он наклонился так близко, что она увидела каждую пору на его лице, каждую жилку в его налитых кровью глазах. — Ты, дрянь эгоистичная, ты думаешь, я слепой?! Я видел, как он на тебя смотрел! Видел, как ты на него смотрела! Вы там «играли»?! С моим сыном в соседней комнате?! Да я тебя…
Его тяжелая рука взметнулась в воздухе. Марина зажмурилась. Звук удара по щеке оглушил ее. Это был взрослый удар, от которого у нее в ушах зазвенело, а в глазах потемнело. Она отлетела к стене, прижав ладонь к горящей щеке.
В дверях спальни появилась Ирина с лицом, искаженным ужасом.
— ДИМА, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!
— Я ее научу, как с подонками водиться, как брата по притонам таскать! Как мать доводить!
Марина не слышала больше ничего. Слезы хлынули из глаз. Чувство стыда, унижения и черной ненависти накрыло ее с головой. Он ударил ее.
ОТЧИМ. Чужой человек посмел ее ударить. Все шесть лет, вся его забота рассыпалась в прах в одно мгновение. Он был просто зверем. Чужим, опасным зверем в их доме.
— Я тебя ненавижу! — выкрикнула она сквозь рыдания, срываясь с места. — Убирайся из нашего дома! Убирайся к черту!
Она рванула с вешалки куртку, натянула на ноги ботинки и выбежала из квартиры.
Бежала она невесть куда, по темным улицам, всхлипывая и вытирая размазанные по лицу слезы. Щека пылала, на ней уже проступал синяк. Она дошла до заснеженной детской площадки, села на холодные качели и просидела так, наверное, час, пока не замерзла насквозь. Потом побрела к дому своей подруги Даши. Та, увидев ее распухшее лицо, ахнула, но ничего не спросила, втащила в комнату, дала чаю и молча села рядом.
Только утром, когда за окном стало сереть, Марина набралась смелости и позвонила матери.
— Мама…
— Марина, родная, где ты?! Мы с ума сходим! Дмитрий весь город исколесил!
Голос Ирины был заплаканным.
— Я у Даши. Домой я не вернусь, пока он там. Поняла? Либо он, либо я.
— Марина, перестань, он же не хотел… он просто вышел из себя, он так перепугался за вас обоих…
— Он ударил меня по лицу, мама! — прошептала Марина. — Он чужой! И он ударил меня! Я не хочу его больше видеть.
На том конце провода повисла тяжелая пауза.
— Будь у Даши. Я… я приеду вечером, поговорим.
Вечером Ирина приехала одна. Глаза у нее были красные, опухшие. Она уговорила Марину поехать домой, говоря что-то про «разберемся», «поговорим», «он очень сожалеет». Марина молча села в машину. Она чувствовала себя выжженной изнутри.
Дмитрий сидел на кухне, ссутулившись, перед ним стояла полная пепельница. Он не посмотрел на Марину, когда та прошла в свою комнату. Она заперлась на ключ.
Наступили самые страшные, самые длинные каникулы в ее жизни. Она выходила из комнаты только в туалет и на кухню, когда была уверена, что там никого нет. Отчим стучался к ней один раз, пытался что-то сказать через дверь, но она просто включила музыку на полную громкость. Ее миром стала комната. Единственным светом в этом заточении был Сашка. Он подходил к двери, стучал маленьким кулачком и говорил: «Марин, давай играть!» Она впускала его. Он лепил из пластилина на ее ковре, болтал всякую ерунду, и иногда, глядя на братишку, Марину охватывало чувство вины. Но оно тут же тонуло в волне обиды и ненависти к человеку, сидящему за стенкой.
Ирина металась между ними, между двух огней. Она приходила к Марине, уговаривала, плакала.
— Он не спал ту ночь, Марин. Он искал тебя. Он сам не свой, сказал, что готов перед тобой извиниться…
— Пусть извиняется перед зеркалом, — холодно отвечала Марина. — Мне его извинения не нужны. Мне нужно, чтобы его здесь не было.
— Но это же его дом тоже! Мы же семья!
— Мы с тобой и Сашкой семья. Он нет. Выбирай, кто для тебя важнее.
Мама уходила, еще более несчастная. Марина видела, как она тает на глазах, и внутри что-то гадко злорадствовало: «Пусть страдает. Она его защищала. Она выбрала его».
Развязка наступила через две недели. Отчим вломился к ней. Не постучал, а просто выбил дверь. Он стоял на пороге, и он был другим. Будто постаревшим лет на десять.
— Хватит, — сказал он хрипло. — Хватит забастовки. Выходи, поговорим.
— Мне с тобой не о чем говорить.
— А мне есть.
Она осталась стоять, скрестив руки на груди. Он тяжело опустился на краешек ее кровати.
— Я ударил тебя. Да, я скотина и не пытаюсь спорить. Ты можешь ненавидеть меня до конца жизни, имеешь полное право. Но давай я скажу тебе одну вещь. Когда я бежал по ледяному городку и не видел вас, у меня сердце словно остановилось. Я представил себе страшные картинки. И воронку на льду, и больницу, и морг. И когда я увидел Сашку на той лавочке, одного, у меня в голове что-то щелкнуло. А когда увидел тебя с этим… существом, в темном подъезде, и понял, ЧТО ты предпочла безопасности брата… меня просто разорвало. Потому что я отвечаю за вас обоих. Я взял на себя эту ответственность добровольно. А ты ее предала. И предала брата. Маленького, доверчивого, который пошел бы за тобой куда угодно.
Марина молчала, сжав зубы. Его слова били больнее, чем крик.
— Я не оправдываю свой поступок. Рукоприкладство — это последнее дело. И я за это буду расплачиваться, видимо, всегда. Но я хочу, чтобы ты поняла, откуда это взялось. Это был не гнев, а ужас. Чистый, животный ужас за жизнь моего сына, которую ты, такая умная и взрослая, поставила на кон ради первого встречного.
Он встал. Выглядел он сломленным.
— Я съеду на время. Не знаю, на сколько. Ты вернешься к нормальной жизни, а я буду помогать, как и помогал. Но жить здесь… я не могу. Пока ты смотришь на меня, как на чудовище, я не могу здесь находиться.
Он вышел, тихо прикрыв дверь. Марина осталась стоять посреди комнаты. В голове у нее гудел улей. Все, что он сказал, было правдой. Горькой правдой. Она действительно предала Сашку. Ради чего? Ради внимания Никиты, который, скорее всего, уже хвастался перед друзьями, как щупал ее у себя в квартире. Чувство стыда, которое она топила в обиде, всплыло. Да, он ударил ее, и это было непростительно. Но она спровоцировала это своим безрассудством и глупостью.
Марина вышла из комнаты. В гостиной мама тихо плакала, уткнувшись в подушку дивана. Отчима уже не было. На кухонном столе лежала его связка ключей и пачка денег, прижатая солонкой.
Марина подошла к окну. Внизу, у подъезда, стоял его автомобиль.
И вдруг она поняла, что не хочет, чтобы отчим уезжал. Не потому, что простила удар, а потому, что в его уходе не будет правды. Будет побег, а ее победа окажется пустой. Потому что Сашка будет спрашивать «где папа?». Потому что мама будет угасать на глазах. Потому что этот дом, который за шесть лет действительно стал теплым, снова превратится в холодную коробку.
Она не знала, смогут ли они когда-нибудь снова быть «друзьями». Слишком много было сказано и сделано. Доверие было разбито вдребезги с обеих сторон. Но может быть, из этих осколков можно попробовать собрать что-то новое?
Марина взяла со стола ключи, спустилась вниз. Подошла к машине и постучала костяшками пальцев по стеклу. Отчим вздрогнул.
Она открыла дверь. Холодный воздух ворвался в салон.
— Твои ключи, — сказала она, протягивая их. — Не надо уезжать.
Он молча взял.
— И… заходи ужинать.
Она не сказала «я прощаю». Не сказала «все в порядке». Она просто сказала «заходи». Это было предложением о временном перемирии.
Дмитрий смотрел на нее, и в его глазах что-то дрогнуло. Он медленно кивнул.
— Хорошо. Я… я зайду.
Марина развернулась и пошла обратно к подъезду. Она не обернулась. Она знала, что будет неловко, больно и сложно. Но за ее спиной уже хлопнула дверца автомобиля.