«Мы ничем не можем вам помочь», — произнёс заведующий отделением, и Глеб Ратманов почувствовал, как будто под ногами разом исчез пол.
Он стоял в кабинете профессора Кравца — человека, которого в городе называли последней надеждой. Пятнадцать минут назад Глеб ещё верил: если уж Кравец не спасёт, то кто? К нему записывались за полгода, но Глеб протиснулся за сутки — деньгами, связями, угрозой скандала, чем угодно, лишь бы увидеть профессора сегодня. Лишь бы успеть.
— Вы не понимаете… — голос сорвался. — Я заплачу любые деньги. Любые. Германия, Израиль, Штаты — куда везти? Назовите сумму!
Профессор снял очки и долго тёр переносицу, будто хотел стереть усталость, накопленную за десятки лет.
— Глеб Андреевич, дело не в деньгах. Мы не можем определить, чем именно отравлен ребёнок. Анализы показывают следы нескольких токсинов, но их комбинация… такого в литературе не описано. Мы поддерживаем жизненные функции, да. Но организм вашей девочки слабеет с каждым днём. Если в ближайшие две-три недели не найти противоядие…
Он замолчал. Это было хуже любого приговора, потому что приговор хотя бы формулируется до конца. А тут — фраза зависла в воздухе, как чёрная нить.
Две-три недели. Двадцать дней. Может, чуть больше. И всё.
За стеклянной перегородкой, в палате, лежала Алёнка — пятилетняя, рыжая, с глазами цвета весеннего неба. Сейчас эти глаза были закрыты. На тонких ручках — катетеры. Вокруг — трубки, аппарат, ровный, чужой писк. Глеб смотрел и пытался заставить себя дышать ровно, как этот аппарат.
Три года назад он похоронил жену. Лена умерла за неделю: простуда, температура, и вдруг — скоротечная пневмония, реанимация, слова «мы сделали всё возможное». Тогда Алёнке было два. Она не понимала, почему мама не приходит. Не понимала, почему папа ночами сидит в темноте и не отвечает на вопросы. Потом Ленина мать уехала в Краснодар — не выдержала, а Глеб остался один на один со своей маленькой девочкой.
Алёнка стала всем. Он работал, строил империю, делал вид, что жизнь продолжается только ради того, чтобы вечером услышать: «Папа, ты пришёл?» И вот теперь кто-то решился отнять у него последнее.
Глеб знал, кто мог перейти черту. Месяц назад он выиграл крупный тендер у Вадима Хрущёва — конкурента, с которым они годами вели «войну» на рынке. Раньше война была грязной, но деловой: перекупленные подрядчики, сорванные сроки, статьи в прессе. Теперь — девочка на капельнице.
Няня нашла Алёнку без сознания в детской. Рядом — опрокинутый стакан с недопитым молоком. Экспертиза подтвердила: в молоко что-то подмешали. Камеры показали курьера «проверенного поставщика». Только на складе выяснилось, что такой партии не было. Кто-то сделал подделку. Аккуратно. Умно.
«Я найду их, — думал Глеб, когда входил в палату. — Я найду каждого. Но сначала… сначала я должен её спасти».
Он сел у кровати, взял ладошку — холодную, невесомую — и прижал к губам.
— Папа рядом, — прошептал он. — Папа тебя не бросит. Слышишь? Мы справимся. Мы обязательно…
Алёнка не ответила. Только ресницы дрогнули — и всё. Последние три дня она почти не приходила в сознание, а когда открывала глаза — смотрела сквозь него. Врачи говорили про поражение нервной системы и «возможные необратимые последствия», но Глеб запрещал себе слушать эти слова до конца. Если слушать — можно сломаться.
В коридоре зазвонил телефон. Он вышел как в тумане.
Звонил Сергей — помощник, человек, которому Глеб доверял безоговорочно.
— Глеб Андреевич… — голос у Сергея был странный. — Тут женщина какая-то. Настаивает на встрече. Говорит, видела ваше фото в новостях и хочет помочь. Я бы не стал вас дёргать, но она сказала кое-что…
— Сергей, мне не до шарлатанов.
— Я понимаю. Но… она сказала, что яд многосоставный. На основе растительных алкалоидов. И что в обычных больницах такое не лечат.
Глеб замер. О составе яда знали только врачи и следователи. В прессу он не давал ни слова — лично контролировал. Откуда эта информация у какой-то женщины?
— Где она?
— Внизу, в холле. Пожилая, прилично одетая. На сумасшедшую не похожа.
— Веди.
Женщина была действительно пожилой — за семьдесят. Но держалась прямо, взгляд — цепкий, умный. Серое пальто, платок, старомодная сумочка. Ни истерики, ни суеты.
— Вы Глеб Ратманов, — сказала она так, будто заранее знала ответ.
— Вы хотели меня видеть. По какому поводу?
Она огляделась на людей, на охрану, на двери.
— Не здесь. На улице. Пять минут.
Глеб мог бы отмахнуться. Мог бы вызвать охрану и отправить «целительницу» вон. Но внутри что-то щёлкнуло: слова про яд были слишком точными. Он молча кивнул и вышел следом.
Снаружи ударил декабрьский холод. Ветер пах снегом и выхлопными газами. Женщина увела его подальше от входа и заговорила тихо, чётко:
— Меня зовут Тамара Фёдоровна. Тридцать лет я работала в токсикологическом центре — не врачом, санитаркой. Насмотрелась всякого. И вашу историю я узнала сразу, как только прочитала в новостях. Это не случайность. Вашу девочку травили умело. Тот, кто это сделал, знал, как запутать врачей.
— Откуда вы знаете про состав?
— Я слышу, как врачи говорят между собой. И я знаю, на что похожи такие случаи. Но важно другое. Есть человек, который может помочь. Травница. Настоящая. Не из газетных объявлений.
— Травница, — глухо повторил Глеб. Слово звучало как издевательство.
— Мой внук два года назад… — Тамара Фёдоровна на секунду сбилась, будто проглотила комок. — Врачи сказали: печень откажет через месяц. А она подняла его за три недели. Травами, настоями… да какими там «заговорами». Просто знания.
— Где она живёт?
— В глуши. Деревня Верхние Ключи. Там два жилых дома осталось, остальное брошено. Она там одна, если не считать старика-соседа. И к ней просто так не попадёшь. Не пустит.
Она полезла в сумку и достала ключ — старый, латунная головка в форме листа.
— Вот. От её калитки. Покажете — она поймёт, что вы от меня. И что дело серьёзное.
— Я заплачу, — автоматически сказал Глеб. — Любую сумму.
Тамара Фёдоровна посмотрела на него и покачала головой.
— Она денег не берёт. Говорит: дар продавать нельзя. Но если от чистого сердца поможете — дрова наколоть, крышу подлатать… мужские руки в хозяйстве нужны.
Она продиктовала дорогу, объяснила, где свернуть, и ушла — так же быстро, как пришла.
Глеб стоял с ключом в ладони и понимал: это безумие. Деревня из двух домов. Травница. Ключ от калитки. Но Алёнка угасала, а профессор говорил «ничем не можем помочь». И в этот момент «безумие» стало единственным вариантом, который не заканчивался пустотой.
Через час он уже мчался по трассе. Сзади, в реанимобиле, везли Алёнку — подключённую к портативному оборудованию. Врач-реаниматолог ворчал, что это авантюра, что ребёнку нужен стационар, а не тряска по просёлкам.
— Вы не понимаете, — сказал Глеб, не отрывая взгляда от дороги. — Если я останусь в стационаре, она умрёт. А если поеду — у нас хотя бы появится шанс.
Навигатор умер первым. Потом умерла дорога. Сначала — разбитая колея, потом — направление между сугробами. Указателя на Верхние Ключи не было — то ли замело, то ли его не существовало.
На развилке Глеб вышел из машины. Тишина стояла такая, что даже собственные мысли звучали громче. Тёмные ели, снег на ветках, воздух — холодный и густой.
— Глеб Андреевич! — водитель «скорой» высунулся. — Дальше не проедем. Мост впереди деревянный, не выдержит.
Мост был узкий, ветхий, перекинутый через замёрзший ручей. Для внедорожника — возможно. Для тяжёлой «скорой» — нет.
— Носилки. Понесём, — коротко сказал Глеб.
Реаниматолог выругался, но спорить не стал. Вчетвером они перенесли Алёнку через мост. Девочка не проснулась. Только иногда вздрагивала, будто ей снился страх.
Дальше шли пешком. Глеб нёс дочь на руках, завернув в одеяла. Снег скрипел, деревья расступались, и наконец впереди показались дома — точнее, то, что от них осталось: покосившиеся избы, слепые окна, провалившиеся крыши. Заброшенная деревня, как тысячи других.
Но два дома были живыми. В одном светились окна, вился дым из трубы. Возле второго — расчищенная дорожка и поленница.
У калитки Глеб остановился. Калитка была новая, крепкая и запертая. Он вставил ключ. Замок щёлкнул.
Двор оказался аккуратным: сарай, колодец, баня. Под навесом — связки трав, даже на морозе пахнущие летом. На верёвке висело замёрзшее бельё.
Дверь открылась.
На пороге стояла женщина. Молодая — лет двадцать пять. Тёмные волосы в косу, лицо чистое, без косметики, в глазах — усталость и какая-то странная спокойная сила. Одетая просто: длинная юбка, свитер, валенки.
Она посмотрела не на Глеба, а на ребёнка.
— Ключ от Тамары, — сказала она. — Ребёнок. Отравлен.
— Вы… можете помочь? — спросил он, ненавидя себя за то, как жалко звучит голос.
Женщина не ответила сразу. Спустилась, откинула край одеяла, посмотрела Алёнке в лицо. Положила ладонь на лоб, на грудь, на живот. Постояла, прикрыв глаза, словно прислушивалась.
— Заносите в дом. Быстро.
Внутри было тепло и пахло травами — сладко и горько одновременно. Печь, лежанка с лоскутным покрывалом, полки, банки, склянки. На столе — ступка, пучки растений, толстая тетрадь в кожаном переплёте.
— Сюда, — она указала на лежанку.
Реаниматолог начал разворачивать аппаратуру, но женщина остановила его взглядом и голосом:
— Это не понадобится.
— Послушайте, я врач…
— Вы можете подождать у соседа. Дед Митрич примет, накормит, уложит. Отец останется здесь.
Глеб кивнул Сергею. Через минуту они остались втроём: он, Алёнка и эта женщина.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Василиса, — коротко ответила она. — Садитесь. И рассказывайте всё с самого начала. Что ела, что пила, когда началось, какие симптомы.
Он рассказывал. О молоке. О няне. О бессознательном ребёнке. О больнице, анализах, врачах, которые не могут определить токсин. Голос срывался, руки дрожали.
Василиса слушала, почти не перебивая. Потом молча поднялась, достала из шкафчика несколько банок, начала что-то смешивать, растирать, заваривать. Запах в комнате изменился — стал терпким, свежим, будто хвоя и мёд соединились в одном дыхании.
— Яд редкий, — сказала она, не оборачиваясь. — Такой просто так не найдёшь. Кто-то очень хотел навредить. И очень хорошо в этом разбирался.
— Вы знаете, что это?
— Догадываюсь. Бабушка однажды с похожим сталкивалась. Лет сорок назад. Тогда тоже ребёнка травили — ради наследства.
Слово «наследство» ударило по нервам почти физически. Ради денег. Ради власти. Ради победы.
Василиса поставила чашку, проверила Алёнкино дыхание, приложила пальцы к запястью.
— Лечение долгое. Неделя, может больше. Гарантий не дам — слишком много времени прошло, токсин уже в тканях. Но попробую. Если вы мне доверяете.
— Я доверяю, — сказал Глеб сразу.
Она обернулась. Впервые посмотрела ему прямо в глаза.
— Почему? Вы меня не знаете. Я могу быть шарлатанкой, сумасшедшей…
— Потому что у меня нет выбора. Потому что врачи опустили руки. И потому что вы смотрите на мою дочь так, словно вам не всё равно.
На секунду у Василисы дрогнуло лицо — едва заметно. Она отвела взгляд.
— Ложитесь спать. Там, за занавеской, топчан. Ночь будет длинной.
— Я не могу спать.
— Можете. И должны. Иначе вы свалитесь, а мне нужен рядом живой отец, а не ещё один пациент.
Глеб не спорил. Он не спал двое суток, держался на кофе и страхе. На топчане его накрыла усталость, как тяжёлый камень.
Проснулся он от запаха: что-то горело, шипело, булькало. За окном было темно, в комнате горели свечи. Василиса склонилась над Алёнкой и вливала ей отвар из маленькой чашки.
Глеб вскочил.
— Что вы делаете?!
— Тихо. Первый отвар. Самый важный. Если не примет — дальше бессмысленно.
Алёнка закашлялась, лицо исказилось, словно её выворачивало изнутри. Глеб рванулся, но Василиса перехватила его руку — сильнее, чем он ожидал.
— Не мешайте. Кашель — это хорошо. Значит, борется.
Девочка кашляла, морщилась, но глотала. Когда чашка опустела, Василиса уложила её, накрыла одеялом, поправила подушку.
— Теперь ждём. До утра. Если температура не поднимется — значит, есть надежда.
Утро было бледным, розовым. Снег искрился, как россыпь стекла. Глеб сидел у окна и слушал дыхание дочери. Оно стало ровнее. И — главное — щёки, ещё вчера восково-бледные, чуть порозовели.
Василиса хлопотала у печки.
— Она поела? — сипло спросил Глеб.
— Бульон. Куриный, с травами. Сама проснулась, попросила пить.
Глеб не поверил сразу. Подошёл к лежанке. Алёнка спала. Но сон был другой — не тяжёлое забытьё, а настоящий детский, спокойный. Ресницы подрагивали.
— Папа… — вдруг прошептала она.
У Глеба перехватило горло.
— Я здесь, солнышко. Я рядом.
Алёнка не открыла глаз, но губы будто пытались улыбнуться, и она снова провалилась в сон.
Василиса поставила на стол миску с кашей.
— Кризис миновал. Но лечение только начинается. Неделя, не меньше. Может, две.
— Я останусь, — сказал Глеб.
— Здесь нет условий. Нет связи, нет…
— Мне не нужны условия. Мне нужно быть рядом с дочерью.
Она посмотрела на него долго, как будто проверяла — не слова ли это, сказанные от отчаяния.
— Хорошо. Тогда будете помогать по хозяйству. Дрова, вода, по мелочи. У меня тут нянек нет.
— Договорились.
Так началась их странная жизнь в затерянной деревне. Глеб отправил Сергея и врача обратно: «держите бизнес, держите расследование, держите охрану». Сам остался.
Днём он колол дрова и таскал воду из колодца. Чинил расшатавшиеся ступеньки крыльца. Вечером сидел у лежанки и смотрел, как Алёнка день ото дня становится живее: сначала открыла глаза и узнала его, потом попросила пить, потом спросила тихо:
— Папа… а где мы? Это не больница.
— Нет, солнышко. Это деревня. Мы приехали, чтобы ты поправилась.
— А кто та тётя… которая даёт мне чай со смешным вкусом?
— Её зовут Василиса. Она лечит травами.
Алёнка задумалась, прислушалась к запахам.
— Тут пахнет… живым.
На третий день она говорила уже увереннее. На четвёртый — сидела в постели и просила есть. Василиса приносила ей странные блюда: каши с добавками, супы из кореньев, кисели из ягод. Алёнка ела и даже капризничала, как обычный ребёнок — и этот каприз был для Глеба счастливейшей музыкой.
Однажды вечером Василиса сказала, устало вытирая руки о фартук:
— Вы должны понимать: кто это сделал, мог хотеть повторить. Такие люди не любят, когда у них не получается.
Глеб посмотрел на дочь, потом на Василису.
— Я найду того, кто заказал это. И остановлю.
— Это вы говорите про месть?
— Про защиту, — ответил он. — Месть — потом. Сейчас главное, чтобы она выжила окончательно.
Василиса кивнула — без лишних слов. И в этом молчаливом согласии было больше поддержки, чем в сотне громких обещаний.
Ночью Глеб снова проснулся от тихого звука — Алёнка ворочалась, что-то бормотала. Он подошёл, наклонился.
— Папа… не уходи.
— Я здесь.
— Тогда… всё хорошо, — прошептала она и уснула крепче.
Глеб вышел на крыльцо, вдохнул холодный воздух и впервые за долгое время позволил себе почувствовать не только страх — но и осторожную надежду. Вокруг была тишина, звёзды, снег. А в доме — тёплый запах трав и ровное дыхание дочери.
И в этой тишине он понял: если его Алёнка выкарабкается, он уже никогда не будет прежним. Потому что прежний он жил так, будто всё можно купить и решить. А сейчас жизнь держалась на другом — на женщине с уставшими глазами, на чашке горького отвара, на ключе от чужой калитки и на упрямом слове «попробую».