Ирина остановилась у входа в клинику, когда ноги вдруг перестали слушаться. Стеклянные двери мягко разъехались, выпуская наружу запах антисептика — холодный, казённый, будто чужой. Внутри за стойкой регистратуры молоденькая девушка в голубой форме листала журнал, не поднимая глаз. Обычный будний день. Обычная процедура. Только в жизни Ирины больше не было ничего обычного.
«Ко мне эти двое не имеют никакого отношения», — голос Артёма снова и снова звучал в голове, как пластинка, которая заела на одной и той же строчке.
Вчера вечером. Кухня. Жёлтый свет лампы над столом. Он стоял у окна, крутил в пальцах зажигалку — старую, дедовскую, с выгравированным якорем. Когда они познакомились три года назад, этот жест казался ей почти романтическим — уверенность, спокойствие, привычка мужчины, который знает, что делает. Вчера этот щёлк-щёлк резал слух.
Она пришла от врача и почти летела. Двойня. Мальчик и девочка. Доктор Татьяя Сергеевна улыбалась: «Идеальный расклад. Вы счастливая женщина». Ирина и правда чувствовала себя счастливой — ровно сорок минут, пока ехала домой в маршрутке, прижимая к груди снимок УЗИ. На чёрном фоне два крошечных силуэта плавали в темноте, будто космонавты в невесомости. Она смотрела на них и думала, что вот оно — настоящее, взрослое счастье, которого она так боялась и так хотела.
А потом она сказала Артёму.
— Артём… — она попыталась улыбнуться, хотя губы дрожали. — Представляешь? Двойня.
Он не обернулся.
— Двойня? — переспросил он медленно. — Ты уверена?
— Конечно. Вот, смотри, — она протянула ему снимок, но он даже не повернул головы.
— Это невозможно.
Она не сразу поняла смысл. Сначала подумала, что он просто в шоке.
— Что значит «невозможно»? Артём, у нас будет двое детей. Мальчик и девочка. Ты понимаешь?
Он наконец обернулся. Ирина ожидала — злость, радость, растерянность, что угодно. Но увидела пустоту. Не злость — пустоту. Как окна заброшенного дома.
— Ко мне эти двое не имеют никакого отношения, — сказал он медленно, чётко, будто диктовал юридический текст. — Я сделал вазэктомию два года назад. Так что поздравляю, Ирина. Отцовство этих детей — не моя забота.
Секунду она даже не поняла, что услышала. А потом у неё реально поехала земля под ногами. Пришлось схватиться за стул, чтобы не упасть.
— Что? Когда? Почему ты мне не сказал?
— Не посчитал нужным.
— Но мы же… мы планировали… ты же сам говорил, что хочешь сына…
Артём усмехнулся — одним уголком рта. Эту усмешку когда-то называли «обаятельной». Теперь в ней было что-то мерзкое, как грязь на белой скатерти.
— Говорил, — спокойно согласился он. — И не только это говорил. Но говорить — одно. А содержать чужих детей — другое.
— Они не чужие! Артём, клянусь…
— Можешь не клясться. — Он положил зажигалку на подоконник и сунул руки в карманы. — Завтра я уезжаю в командировку на неделю. Когда вернусь, надеюсь, ты примешь правильное решение. Если нет — поговорим о разводе. Квартира записана на мою мать, ты знаешь. Работы у тебя нормальной нет. Связей — тоже. Подумай хорошенько.
Он ушёл в спальню. Дверь закрылась тихо — мягким щелчком, словно даже скандала ей не оставили, чтобы выпустить пар. Всё цивилизованно, всё по-взрослому. Только ей хотелось орать, бить тарелки и просыпаться, потому что это не могло происходить по-настоящему.
Она просидела на кухне до рассвета, глядя на снимок УЗИ. Два крошечных человека. Её дети. Их дети — потому что никого другого не было и быть не могло, она знала это так же точно, как то, что она дышит.
Но он не поверит. Никогда. Он уже решил, что она виновата. А без поддержки… что она будет делать? Двадцать восемь лет. Незаконченный педагогический. Работа администратором в салоне красоты за копейки. До Артёма — съёмная комната. Мать в Саратове на пенсии, сама еле тянет. Подруга Лена — со своими детьми и вечно недовольным Геной, который «и так всё тянет один».
К утру Ирина сказала себе, что приняла решение. На самом деле она просто устала сопротивляться страху.
И вот теперь она стояла у клиники и чувствовала, как этот страх снова поднимает голову, уже не как мысль, а как физическая сила — как будто кто-то держал её за плечи и не давал сделать шаг.
— Девушка, вы заходить будете? — охранник, пожилой мужик в мятой форме, смотрел раздражённо. — Дует из двери.
— Да… сейчас, — сказала она и сама удивилась, как тихо это прозвучало.
Но вместо шага вперёд она попятилась. Потом развернулась и пошла прочь быстро-быстро, почти бегом, расталкивая прохожих, не разбирая дороги.
Остановилась через несколько кварталов у старого сквера с облезлыми скамейками и ржавыми качелями. Села. Уронила голову в ладони. Слёз не было. Внутри — пусто, как в заброшенной избе из детства, куда они с двоюродным Серёжкой лазили за приключениями: пыль, тишина, паутина в углах.
— Тяжело тебе, дочка, — раздался рядом голос. Низкий, с хрипотцой и странным акцентом.
Ирина подняла голову.
Перед ней стояла старуха. Но такой старухи она в жизни не видела: маленькая, сухонькая, смуглая, лицо в морщинах, как печёное яблоко. И глаза — яркие, чёрные, молодые. На голове пёстрый платок, на шее бусы из монеток вперемежку с камнями, юбка широкая, цветастая. Пальцы тонкие, но в тяжёлых перстнях.
Цыганка. Самая настоящая, как с картинки.
— Не бойся, — сказала старуха и уселась рядом так уверенно, будто имела на это право. — Я денег не прошу. И не ворую. Стара я для таких дел.
— Я… не думаю, — пробормотала Ирина, хотя на самом деле думала именно это. И всё равно страха не было. Страх закончился у дверей клиники.
— Знаю, — кивнула старуха. — Вижу. Ты шла убивать своих детей. Но не дошла.
Ирина вздрогнула.
— Откуда вы…
— Глаза есть, — спокойно сказала цыганка. — Семьдесят восемь лет живу. Разве не видно, куда женщина идёт и зачем? Особенно если беременна и внутри плачет.
— Я не плакала.
— Внутри плакала. Это хуже.
И она вдруг протянула руку и положила ладонь Ирине на живот — быстро, уверенно, будто ставила печать. Ирина хотела отстраниться, но не смогла. От сухой руки исходило тепло — густое, странное, будто горячий мёд разливался под кожей.
— Два, — сказала старуха. — Мальчик и девочка. Хорошие дети. Здоровые. Сильные. Зачем убивать?
— Муж говорит, что они не его.
— А ты что говоришь?
— Я знаю, что его, — выдохнула Ирина. — Но он сказал… что сделал операцию. Два года назад. Мне не говорил.
Цыганка хмыкнула и покачала головой так, будто слышала это тысячу раз.
— Мужчины. Думают, что всё контролируют, а жизнь над ними смеётся. — Она прищурилась. — Как зовут мужа?
— Артём. Артём Лешков.
— Лешков… — повторила старуха задумчиво. — Есть у него дача?
— Есть. В Покровском. Дом от деда. Мы пару раз были летом.
— Поезжай туда, — сказала цыганка.
— Зачем?
— Увидишь.
— Но я не понимаю…
— Не надо понимать. Сначала смотреть. Потом думать. Потом делать. А ты хотела сделать, не посмотрев и не подумав. Нельзя так, когда речь о детях.
Старуха уже отходила, когда Ирина спохватилась:
— Подождите! Как вас зовут?
Цыганка обернулась. Улыбнулась — и улыбка вдруг сделала её лицо почти красивым.
— Рада, — сказала она. — Может, ещё увидимся. А может, и нет. Это уже как судьба решит.
И ушла. Растворилась в толпе так, будто её никогда не было.
Ирина посидела ещё минут десять, глядя на качели. Потом достала телефон, открыла карты. Покровское — сорок километров. Электричка, потом автобус. Полтора-два часа.
Зачем ехать? Что она там увидит? Дом как дом, яблони, сарай… Но руки сами нашли кошелёк, проверили карту. Ноги сами понесли к метро.
На вокзале пахло хот-догами и тревогой. Электричка подошла старая, дребезжащая. Ирина села у окна и прижалась лбом к стеклу. За окном потёк город, потом промзоны, потом поля и дачные посёлки. В вагоне две бабушки с клетчатыми сумками, мужик в спецовке, студент в наушниках. Никому до неё не было дела, и она была этому благодарна.
В Покровском она вышла на маленькой платформе и минуту стояла, вспоминая дорогу. Автобус был через полчаса, но она пошла пешком. Три километра через посёлок, потом поворот, потом вдоль леса. День был тёплый, солнечный — редкость для конца сентября. Листья золотились. Пахло дымом от сжигаемой ботвы. Где-то мычала корова, лаяла собака.
Она шла и вспоминала прошлое лето. Шашлыки на веранде, речка, звёзды. Артём говорил тогда: «Проведём газ, сделаем ремонт, будем жить здесь каждое лето. Может, детей заведём». Она тогда смеялась и говорила: «Ну конечно, заведём». И верила.
Поворот направо, вдоль леса. Дом близко.
Ирина замедлила шаг. Что-то было не так.
Забор. Раньше был деревянный, покосившийся. Теперь — новый, высокий, из профнастила, тёмно-зелёный. И калитка новая, с домофоном.
За забором было тихо… а потом раздался женский смех. Мужской голос. Хлопок двери машины.
Женский смех?
Ирина нашла щель и прижалась глазом.
Двор изменился до неузнаваемости. Газон. Новая баня. Детская площадка с горкой и качелями. По газону бежал мальчик лет пяти, смуглый, темноволосый. За ним гналась девочка помладше в розовом платье, визжала от радости.
На веранде сидела молодая рыжеволосая женщина в сарафане и улыбалась. А рядом — Артём. Расслабленный, довольный, с бокалом красного вина. В одиннадцать утра.
— Папа, смотри! — закричал мальчик, забираясь на горку. — Я самый высокий!
— Вижу, Егорка, — отозвался Артём. — Молодец.
Папа.
Ирина отшатнулась так резко, что ударилась плечом о столб. Мир качнулся. Она схватилась за забор, чтобы не упасть. В горле поднялась тошнота. Пять лет — это значит, ребёнок родился, когда они с Артёмом уже были вместе. Значит, все три года… все «командировки»… всё это время…
— Эй, вам плохо? — услышала она.
Рядом стояла женщина в рабочем халате и резиновых сапогах, в руках ведро яблок.
— Нормально, — выдавила Ирина. — Голова закружилась.
— На лавочку присядьте, — женщина показала на скамью у соседнего забора. — Сейчас воды вынесу.
Она исчезла в калитке, вернулась со стаканом. Ирина выпила залпом.
— Спасибо.
— Не за что. Вы к кому-то приехали? Я тут всех знаю.
— Я… просто гуляла. Мимо проходила.
Женщина посмотрела внимательно, вздохнула.
— Мимо тут не ходят. Дальше лес. — Она помолчала, будто решая, говорить или нет. — Вы про Лешковых?
Ирина не ответила, и это было ответом.
— Лешковы тут лет пять ездят, — сказала женщина спокойно. — Артём с Дашкой. С детьми. Хорошая семья. Он, правда, редко бывает, всё в городе работает. Дашка с ребятами больше. А вы им кто?
Ирина криво улыбнулась.
— Никто. Уже никто.
Она пошла назад к станции, не оглядываясь. Всё внутри гудело, как пустой вагон. «Хорошая семья». Дашка. Егорка. Девочка. Детская площадка. Вот куда уходили деньги. Вот почему «командировки». Вот почему «операция». Ему дети не нужны были от неё. Она ему вообще была не нужна — только как удобство, как запасной аэродром, как красивый фон для его «успешной жизни».
В метро ей пришло сообщение от Артёма: «Уехал на неделю. Подумай о своём решении».
Она смотрела на экран долго, потом убрала телефон и пошла… куда-то ещё. Ноги сами принесли к Лене.
Лена открыла сразу, будто ждала.
— Ирка? Ты чего? Что случилось? Заходи. Гены нет, дети спят. Рассказывай.
Ирина рассказала — от разговора на кухне до забора в Покровском. Лена слушала, темнея лицом, потом достала бутылку коньяка, плеснула себе, выпила.
— Сволочь, — сказала она тихо. — Какая же он сволочь.
— Лен, я не знаю, что делать…
— А что тут думать? Никаких абортов. Слышишь меня? Ты докажешь, что это его дети.
— Он говорит про вазэктомию…
— Ирка, очнись. Он врёт. Если у него двое детей там — значит, либо никакой операции не было, либо она не сработала, либо он врал специально, чтобы ты сама всё сделала. Чтобы руки чистые.
Ирина моргнула. Это было так просто, что даже больно.
— Но квартира на его маме…
— Это проблема, да. Но не конец. Алименты. Признание отцовства. Экспертиза. И ещё… — Лена наклонилась ближе. — А ты уверена, что Даша про тебя знает?
— Не знаю.
— Вот и узнаем. Вы обе жертвы. И если объединитесь — ему конец.
Ночью Ирина открыла соцсети. Даша Кривицкая. Рыжая, улыбчивая. Фотографии с детьми, с розами, с кофе. Счастливая картинка.
Ирина написала: «Здравствуйте. Меня зовут Ирина. Мне нужно с вами поговорить. Это касается Артёма Лешкова. Пожалуйста, не удаляйте сразу — это важно».
Ответ пришёл через час: «Кто вы? Что вам нужно от Артёма?»
Лена сказала: «Без драмы. По фактам».
Ирина написала: «Я три года жила с Артёмом. Думала, что мы семья. Сейчас беременна от него двойней. Вчера узнала про вас и детей. Хочу поговорить лично, если вы согласны».
Пауза. Потом одно слово: «Где?»
Они встретились в кофейне у метро. Даша пришла первой. Ирина узнала её сразу — рыжие волосы, веснушки, зелёные глаза. Вживую она выглядела усталее, чем на фото, под глазами тени, вокруг губ тонкие морщинки.
— Ирина? — голос напряжённый. — Рассказывайте. Только правду. Я пойму, если врёте.
Ирина рассказала всё. Как познакомились в фитнес-клубе. Как он говорил про свадьбу. Как она переехала в квартиру, которая оказалась записана на его мать. Как он «планировал детей». Как заявил про вазэктомию. Как она увидела их на даче.
— Нас, — закончила Даша бесцветно.
— Да.
Даша смотрела в чашку, помешивала ложечкой, потом подняла глаза — и в них была не злость. Боль. Глубокая, старая.
— Я живу с ним семь лет, — сказала она тихо. — Семь, не пять. Просто на дачу мы ездим пять. Егору скоро шесть. Полине три. Он всегда говорил, что мы поженимся, когда разберётся с бизнесом. С долгами. С мамой. Всегда что-то мешало.
— Вы знали про меня?
— Нет. Он говорил, что в Москве снимает комнату, чтобы не мотаться. Я верила. Дура. — Она усмехнулась. — Хотя знаки были. Запах духов. Звонки, на которые он выходил в другую комнату. Но я закрывала глаза. Дети, дом, хозяйство… проще было не видеть.
Они сидели долго. Сначала осторожно, потом всё честнее. Оказалось, у них много общего. Обе выросли без отца. Обе работали. Обе бросили работу по его настоянию — «зачем тебе надрываться, я рядом». Обе верили, что нашли счастье.
— Самое обидное, — сказала Даша, — он хороший отец. Когда он дома — играет, гуляет. Егорка его обожает. Полина на шею вешается. И я смотрела на них и думала: мы семья.
— А он в это время…
— Да. В это время он был с тобой.
Ирина положила руку на живот.
— Эти дети — его. Я не изменяла.
— Верю, — сказала Даша. — И ты правильно сделала, что не пошла… туда. Дети ни в чём не виноваты.
Они расстались почти подругами. Обменялись номерами. Даша сказала: «Мне нужно несколько дней подумать».
Ирина позвонила маме в Саратов. Сказала про двойню, про Артёма, про то, что ей некуда.
Мама плакала, ругалась так, что Ирина не ожидала услышать от библиотекаря на пенсии, потом сказала твёрдо:
— Приезжай домой. Немедленно. Разберёмся.
— Мам, у тебя однушка…
— Диван есть. Кухня есть. Разберёмся. Это мои внуки. Двое! Я уже плед связала, голубой. А теперь и розовый свяжу.
Ирина впервые за дни улыбнулась искренне.
Следующие три дня она жила у Лены. Помогала с детьми. Пыталась дышать. Созванивалась с Дашей — та тоже думала и решала. Артём молчал — «командировка» шла по плану.
На четвёртый день Даша позвонила.
— Я готова. Есть план. Встретимся на даче.
Они встретились в Покровском. Даша приехала без детей — оставила их у соседки. Дом изнутри был уютным, настоящим: светлые стены, занавески с маками, рисунки на холодильнике, фотографии на полках. Семейное гнездо, которое строилось годами.
— Красиво, — сказала Ирина.
— Семь лет строили. Вернее, я строила. Он иногда давал деньги, — Даша усмехнулась и налила чай. — Слушай. Мы обе жертвы. Но у нас есть преимущество: мы знаем правду, а он думает, что всё контролирует.
— Что ты предлагаешь?
— Встретим его вместе. Здесь. Когда вернётся. Пусть увидит нас обеих и объяснит. Если сможет.
Даша позвонила ему вечером:
— Артём, приезжай завтра пораньше. У меня сюрприз.
— Какой сюрприз? — он сразу насторожился.
— Хороший. Увидишь. Люблю тебя.
Субботним утром они накрыли стол на веранде. Скатерть, салфетки, цветы. Два бокала, бутылка вина.
— Два? — спросила Ирина.
— Он не умеет считать, — улыбнулась Даша. — Замечает обычно уже потом.
Ирина спряталась в соседней комнате. Они договорились: она выйдет по сигналу.
Артём приехал в полдень. Хлопнула дверь машины, скрипнула калитка, зашумели ступени.
— Дашуль, я дома! Где мой сюрприз?
— На веранде, дорогой.
Он вышел, остановился, оценил стол.
— Красиво. А где дети?
— У Зинки. Хотела побыть с тобой наедине.
— М-м-м, — он обнял её сзади, поцеловал в шею. — Соскучилась?
Ирина стиснула пальцы, чтобы не выскочить раньше времени.
Даша разлила вино.
— За что пьём? — спросил он.
— За правду, — сказала Даша и посмотрела ему прямо в глаза. — За честность. За то, что ты наконец-то расскажешь мне всё.
Артём нахмурился.
— Всё — это что?
— Про Ирину, например.
Пауза повисла густая, тяжёлая. Рука с бокалом застыла.
— Какую Ирину?
— Ты знаешь какую. Ту, с которой живёшь три года в Москве. Ту, которая беременна от тебя двойней. Ту, которой ты сказал избавиться от детей.
— Я не понимаю…
— Понимаешь. Можешь выйти, Ирина.
Ирина вышла и встала в дверях. Артём побелел так, будто его обсыпали мукой.
— Здравствуй, — сказала она спокойно.
Он молчал, переводил взгляд с неё на Дашу и обратно, потом медленно поставил бокал и откинулся в кресле.
— Ладно, — выдохнул он. — Попался. И что теперь?
— Теперь ты слушаешь, — сказала Даша. — А потом выполняешь.
Они говорили два часа. Точнее — они говорили, а он слушал. Впервые в жизни Артём Лешков не контролировал ситуацию.
— У тебя четверо детей, — сказала Даша. — Двое моих и двое её. И ты за всех отвечаешь.
— Юридически…
— Юридически экспертиза, алименты, репутация, бизнес. Твои автомойки, твои партнёры. И мамочка. — Даша усмехнулась. — Она знает про Ирину?
Артём промолчал, и это было ответом.
— Можно договориться по-человечески, — сказала Ирина. — Без судов. Ты признаёшь отцовство и обеспечиваешь детей.
— И ещё, — добавила Даша. — Дача. Дом. Участок. Переписываешь на меня.
— Вы с ума сошли!
— Нет. Это плата за семь лет лжи. Минимум.
Ирина смотрела на него и вдруг ясно увидела: он не монстр. Он просто жалкий. Мальчик, избалованный мамой, который всю жизнь играет в хозяина положения и никогда не отвечает за последствия.
— А что получит она? — кивнул Артём на Ирину.
— Алименты. И квартира, — сказала Даша.
— Какая квартира?
— Однокомнатная. Небольшая. Выберешь хоть на окраине. Главное, чтобы было своё жильё. Дети не должны расти по съёмным углам.
— Суды — лотерея, — попытался он.
— Мы это понимаем, — сказала Даша. — Но ты понимаешь, что потеряешь? А нам уже нечего терять. Мы потеряли годы. Веру. Любовь. Так что решай.
Он думал три дня. За эти три дня Ирина и Даша подружились по-настоящему — странной, взрослой дружбой женщин, которых связала одна и та же ложь. Они разговаривали, смеялись даже иногда, и в этой общей боли неожиданно появлялась сила.
— Знаешь, — сказала Даша вечером, — я ему даже благодарна.
— За что?
— За тебя. Если бы не ты, я бы жила в иллюзии дальше. А это хуже правды.
На четвёртый день Артём приехал с документами. Молча положил на стол договор дарения дачи на имя Даши, предварительный договор на покупку квартиры на имя Ирины, нотариальное согласие на признание отцовства.
— Довольны? — спросил он хрипло.
— Почти, — сказала Даша. — Осталась мелочь.
— Какая ещё мелочь?
— Извинения. Настоящие. Сначала ей. Потом мне.
Он долго смотрел на них, как загнанный зверь.
— Простите, — выдавил наконец. — Обеих. Я был… неправ.
— «Неправ» — это мягко, — сказала Даша. — Но ладно. Для начала сойдёт.
Он ушёл. Уехал на своей красивой машине, оставив за собой пыль и пустоту.
— Вот и всё, — сказала Ирина.
— Не всё, — ответила Даша. — Всё только начинается.
Прошёл месяц. Ирина уехала в Саратов к маме. Маленькая квартира на пятом этаже без лифта, но с балконом и тихим двором. Мама вязала пледы и носки так, будто этим можно было связать им новую жизнь.
В ноябре родились двойняшки — мальчик и девочка. Михаил и Анна. Крошечные, сморщенные, прекрасные до боли. Ирина смотрела на них и плакала — от усталости, от счастья, от того, что всё могло быть иначе.
В декабре ей пришло письмо без обратного адреса. Открытка с яркими цветами и две строки неровным почерком: «Говорила же — хорошие дети. Береги их. Р.»
Ирина поставила открытку на полку рядом с фотографией двойняшек.
Весной Ирина поехала в Москву оформлять квартиру. Однушка, но просторная, с большой кухней и балконом. Хороший район, рядом парк.
— Нормально, — сказала мама, осматривая голые стены. — Обои поклеим, потолки покрасим. К лету переедете.
— Мам, а ты?
— Что я? Я с вами, конечно. Думала, брошу? Куда вы без меня.
Потом была очередь в детской поликлинике, где она встретила Даню — мужчину лет тридцати пяти, который одной рукой держал орущего малыша, другой искал документы, третьей будто бы пытался удержать жизнь от распада.
Он уронил кошелёк, Ирина подняла.
— Спасибо, — выдохнул он и улыбнулся устало. — Простите, тут хаос. Первый раз один с ребёнком.
— Бывает, — сказала Ирина.
— У вас… двое? — он посмотрел на коляску.
— Двойня.
— Ого. Это подвиг.
— Это жизнь.
Они разговорились. Даня оказался инженером, жена ушла, когда сыну было полгода: «Не потянула». Он не удерживал. Говорил спокойно, без позы, без жалоб — и от этого казался настоящим.
Они обменялись телефонами. Созванивались. Встречались в парке. Даня помогал с ремонтом: красил стены, собирал мебель, чинил розетки. Ирина готовила обеды. Мама смотрела на это и многозначительно улыбалась.
— Хороший мальчик, надёжный.
— Мам, ему тридцать пять.
— Для меня все моложе шестидесяти — мальчики.
Через время Даня сказал просто:
— Я не тороплю. Сколько нужно — столько и возьмём. Но я хочу быть рядом.
Ирина поверила. Не потому что «хотелось верить», а потому что внутри было тихо и спокойно рядом с ним — без тревоги, без вечного ожидания удара.
Осенью позвонил Артём.
— Это я, — сказал он. — Не бросай трубку.
Она не бросила.
Он хотел увидеть детей. Мишу и Аню. Хоть раз. Понимал, что не имеет права, но просил.
Ирина думала три дня. Советовалась с мамой, с Даней, с Дашей.
— Решать тебе, — сказала Даша. — Но если хочешь моё мнение — пусть увидит. Дети имеют право знать, кто их отец. Даже если он такой, какой есть.
Встреча прошла в парке. Артём пришёл один, без подарков, без показухи. Стоял и смотрел на двойняшек долго, молча. Миша косился настороженно. Анечка улыбнулась и протянула ручку.
— Красивые, — сказал Артём хрипло. — Правда красивые.
— Да, — ответила Ирина.
— Можно… приходить иногда? Просто смотреть. Я не претендую… Я понимаю, что профукал, но…
— Раз в месяц, — сказала Ирина. — В парке. Не дома. И не один на один.
— Хорошо. Как скажешь.
Он ушёл медленно, сутулясь. Ирина смотрела ему вслед и не чувствовала ни злости, ни торжества. Только усталость от того, что когда-то любила этого человека.
Прошёл ещё год. Дети сделали первые шаги, сказали первые слова. Даша переехала в Питер, вышла замуж за Игоря и прислала фотографию со свадьбы — тихой, тёплой. На фото она улыбалась так, как не улыбалась рядом с Артёмом.
Ирина и Даня расписались без помпы — в районном загсе, с мамой и парой друзей. Данин сын Андрюшка важным видом нёс кольца на подушечке. Двойняшки сидели на руках у бабушки и изо всех сил пытались устроить хаос.
— Я тебя люблю, — сказал Даня, надевая ей кольцо.
— Я тебя тоже, — ответила Ирина. И это была правда.
Иногда вечером, когда дети засыпали, Ирина выходила на балкон и смотрела на город. Вспоминала старую цыганку, её ладонь на животе и слова: «Хорошие дети. Здоровые. Сильные. Зачем убивать?» Они больше не встречались. Но Ирина знала: где-то в огромном городе бродит маленькая сухонькая старушка в пёстром платке и говорит нужные слова тем, кто стоит на краю.
Однажды, ровно через два года после рождения двойняшек, пришло ещё одно письмо без обратного адреса. Внутри фотография: тот самый сквер и та самая скамейка. Пустая. На обороте одно слово знакомым неровным почерком: «Молодец».
Ирина долго смотрела на фото. Потом прижала к груди и рассмеялась — легко, свободно, счастливо.
Молодец.
Да. Наверное, молодец.
В день, когда двойняшкам исполнилось три года, дома было шумно: шарики, торт с машинками и принцессами, дети со двора, мама на кухне, Даня раздаёт мороженое, Андрюшка командует младшими как полководец.
Ирина стояла в дверях и смотрела на это весёлое безумие, как на сцену собственной жизни, которую она когда-то и представить не могла.
— Счастлива? — спросил Даня, обняв её за плечи.
— Очень.
Он поцеловал её в макушку.
— Я тоже.
Вечером, когда гости разошлись, дети уснули и в квартире стало тихо, Ирина снова вышла на балкон. Город мерцал огнями, где-то лаяла собака, в соседней квартире смеялись.
Она подумала: у неё нет миллионов, нет огромного дома с бассейном и идеальной картинки. Но у неё есть дети, которые зовут её мамой. Муж, который любит. Мама, которая рядом. Друзья, на которых можно опереться. Есть жизнь — настоящая, живая, выстраданная.
И это главное.
Через месяц она случайно увидела Артёма на улице. Он шёл по другой стороне дороги, с телефоном в руках, один, постаревший, уставший. Ирина не окликнула. Просто смотрела, пока он не скрылся за углом. Ничего не почувствовала — ни злости, ни жалости. Только спокойную точку: «это уже не моё».
— Кто это был? — спросил Даня.
— Никто, — сказала Ирина. — Уже никто.
Новый год они встретили дома: она, Даня, мама и соседка Зина, которой было некуда идти. Дети уснули до полуночи. Куранты пробили двенадцать.
— За любовь, — сказала мама.
— За семью, — сказал Даня.
— За новую жизнь, — сказала Зина.
Ирина улыбнулась и добавила:
— За тех, кто указывает нам путь. Даже если мы их больше никогда не увидим.
А за окном падал снег — белый, пушистый, как благословение. Ирина смотрела на него и знала: всё будет хорошо не потому, что так положено, а потому, что она сама — своими руками и сердцем — выстроила это счастье из обломков и боли, из упрямства и любви. И никто больше не отберёт у неё то, что она заслужила.
Никто.