Он берёт меня за локоть. Аккуратно, как будто я фарфоровая.
— Пойдём, — говорит Денис. — Ты прости. Она больше не будет.
Я смотрю на его руку. На свои руки — в мелких царапинах от ниток, с мозолью на указательном пальце от ножниц. Год назад я бы пошла. Сегодня я отстраняюсь.
— Нет, — говорю я спокойно. — Не пойду. И она действительно больше не будет. Потому что я здесь больше не живу.
Денис отводит взгляд. За ним — наша бывшая квартира. Наша бывшая жизнь. Я поворачиваюсь, иду к лифту. В кармане лежит ключ от мастерской. Мой ключ. От моей двери.
Год назад.
Сорок три рубля. Я пересчитала мелочь в кошельке. До зарплаты неделя. В холодильнике — макароны, банка тушёнки, три яйца. Настя, моя девятилетняя, копошилась над уроками на кухне.
— Мам, а мороженое?
— Завтра, зайка.
Дверь щёлкнула. Вошла Света, моя золовка. С сумками. Две большие, «Магнит». Поставила их посреди коридора, сняла сапоги, не убрав.
— Помоги донести, — бросила мне, проходя на кухню. — О, Насть, учишься? Умничка.
Она открыла холодильник, достала последнее яйцо.
— Яичницу сделаешь? А то с работы, устала.
Света не работала. Три года как уволилась с завода — «атмосфера токсичная». С тех пор жила у нас. Сначала «перекантуюсь месяц», потом «посижу с Настей, пока вы на работе», потом просто сидела. На диване. С телефоном.
Я молча взяла сумки, отнесла на кухню. Начала раскладывать. Среди продуктов — дорогой сыр, колбаса сервелат, виноград не по сезону.
— Это на мою карточку? — спросила тихо.
Света уже била яйцо на сковороду.
— Ну да. Денис дал. Говорит, покупай что хочешь. А ты что, против?
«Денис дал». Моему мужу платят шестьдесят тысяч. Пятьдесят уходит на ипотеку, свет, воду, еду. Остаётся десять. Он отдаёт их сестре. А мне на продукты оставляет три тысячи в неделю. На троих.
— Нет, — сказала я. — Не против.
Я всегда так говорила. «Не против». «Хорошо». «Как скажешь».
Денис пришёл в девять. Усталый, пропахший машинным маслом. Он механик в сервисе. Хороший механик. Руки у него всегда в ссадинах, под ногтями — чёрное.
— Привет, — сказал он, целуя меня в щёку. — Всё нормально?
— Нормально.
Света вышла из своей комнаты — бывшей гостевой, теперь её.
— Брат, привет! Я курицу запекала. Осталось, хочешь?
— Давай.
Он сел за стол. Она принесла тарелку. Большую. С картошкой, с курицей. Я мыла посуду. Настя уже спала.
— Как дела? — спросила Света, садясь рядом с ним.
— Нормально. Валиеву «Тойоту» делал. Капиталка.
— О, класс. Сколько заработал?
— Тридцать пять.
— Неплохо.
Она взяла с его тарелки кусочек курицы. Он не возразил. Я вытирала тарелку. Смотрела, как моют руки по телевизору. Правильно моют — между пальцами, под ногтями.
— Надь, — позвал Денис. — Чай есть?
— Сейчас сделаю.
Когда я поставила чайник, Света говорила уже о новом платье. Видела в «Галерее». За восемь тысяч.
— Дорого, — сказал Денис.
— Ну брат... У тебя же есть. Тридцать пять ты сегодня получил.
Он промолчал. Я знала, что будет дальше. Он даст деньги. Всегда давал.
Чайник закипел. Я заварила чай. Принесла.
— Спасибо, — сказал Денис, не глядя.
Света вздохнула.
— Ладно, не надо платье. И так сойду.
Он достал кошелёк. Вынул две тысячи.
— На, купи что-нибудь.
— Спасибо, братик! Ты лучший.
Она взяла деньги, ушла к себе. Я села напротив Дениса.
— Настя кроссовки просит. Старые малы.
— Какие?
— Недорогие. В «Спортмастере» есть за две с половиной.
Он налил чай.
— В следующую зарплату. Сейчас нет.
У меня внутри что-то ёкнуло. Тихо, по-стариковски.
— Хорошо, — сказала я. — В следующую.
Мы с Денисом поженились десять лет назад. Познакомились в магазине — я работала продавцом, он пришёл за запчастями. Пригласил в кино. Через полгода сделал предложение. Я была на седьмом небе. Он казался сильным, надёжным. Ремонт в квартире делал сам. Машину починить мог любую.
Света тогда жила отдельно. Работала, встречалась с кем-то. Потом рассталась, запила. Денис забрал её к себе — «пока не оклемается». Она оклемалась через месяц. Но не уехала.
Сначала я не понимала, что происходит. Потом поняла: в этой семье женщины — приложение. Мать Дениса и Светы, Галина Степановна, всю жизнь терпела мужа-пьяницу. Вытаскивала. Денис видел это. И усвоил: мужчина — добытчик, женщина — та, кто терпит, обслуживает, молчит.
Я терпела. Потому что любила? Наверное. Потому что боялась остаться одной? Тоже. Потому что Настя? Да. И ещё потому, что где-то внутри верила: он поймёт. Однажды посмотрит на меня и поймёт.
Настя стала болеть. Осень, промочила ноги. Температура, кашель. Врач выписала лекарства. Я пошла в аптеку, выложила на кассу последние тысячу двести.
— Не хватает, — сказала провизор. — Это одно, а нужно ещё вот это.
— Сколько всего?
— Три тысячи семьсот.
Я позвонила Денису.
— Деньги нужны. Насте лекарства.
— Сколько?
— Три семь.
Пауза.
— У меня нет. Дай Свете, она сбегает.
— У Светы есть?
— Должны быть. Я ей вчера дал.
Я нашла Свету в комнате. Она смотрела сериал.
— Свет, нет трёх тысяч? Насте лекарства.
— Нету, — не отрываясь от экрана. — Я косметику купила. Надо было раньше говорить.
Я вернулась на кухню. Села. Смотрю на чек. На три названия лекарств. Настя кашляла за стенкой. Сухо, надрывно.
Потом я встала. Достала из шкафа старую шкатулку. Там лежали мои серьги — подарок мамы на восемнадцатилетие. Не золотые, серебро с фианитами. Я надела пальто, пошла в ломбард.
За серьги дали четыре тысячи. Я купила лекарства. Остальное положила в кошелёк.
Вернувшись, застала сцену: Света сидела с Настей, читала ей книжку. Денис стоял в дверях, умилённо смотрел.
— Вот видишь, — сказал он мне тихо. — А ты переживала. Сестра не оставит.
Я прошла мимо, в кухню. Разложила лекарства по полочкам. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки.
Моя мама была швеёй. Хорошей. Говорила: «Надя, умение шить — это твой хлеб. Никогда не пропадёшь». Я училась у неё с детства. Потом поступила в техникум, получила профессию. Работала на фабрике, пока она не закрылась. Потом — продавцом, уборщицей, кассиром. Всё, что попадалось.
Но иногда, по вечерам, я шила. Себе платья, Насте — сарафанчики. Денису — рубашки. Он носил, хвалил: «У тебя талант».
Однажды соседка по площадке, Людмила, увидела моё платье.
— Сама шила?
— Да.
— Боже, какой крой! Ты не могла бы мне такое? Я заплачу.
Я сшила. Людмила принесла три тысячи. Для неё — смешные деньги. Для меня — неделя продуктов.
Потом пришла её подруга. Потом — коллега по работе. Я шила вечерами, после работы. Денис ворчал: «Хватит иголки тыкать, иди отдохни». Но деньги за работу я клала в общую тарелку. Он брал.
Заказов стало больше. Я не справлялась. Однажды, когда Света опять требовала яичницу в десять вечера, я сказала:
— Сделай сама. У меня заказ срочный.
Она опешила.
— Что?
— У меня работа. Сделай сама.
Она фыркнула, ушла. Через минуту раздался её голос по телефону: «Мама, представляешь, Надя отказывается еду готовить! Говорит, работа у неё!»
Галина Степановна жила в соседнем районе. Приехала через час.
Разговор был в гостиной. Я сидела, она стояла.
— Ты что это, Надежда, сестру заставляешь голодать?
— Я не заставляю. Холодильник полный. Пусть приготовит.
— Она устала!
— А я нет?
Галина Степановна посмотрела на меня, как на говорящую собаку.
— Ты — жена. Твоя обязанность — семью кормить. А не тряпки шить.
Денис молчал. Стоял у окна, курил.
— Это не тряпки, — тихо сказала я. — Это моя работа. Я деньги приношу.
— Какие деньги? Копейки! — завелась Света. — А претензии какие!
Я посмотрела на Дениса. Он отвернулся. В этот момент вошла Настя.
— Бабушка, не ругайте маму. Она всю ночь шила.
Все замолчали. Галина Степановна сменила тон.
— Иди сюда, внученька. Бабушка тебе конфетку привезла.
Она увела Настю на кухню. Света торжествующе улыбнулась мне. Денис потушил сигарету, ушёл в ванную.
Я осталась одна. В тишине. С иголкой в онемевших пальцах.
Я начала откладывать. С каждой оплаты за шитьё — пятьсот рублей. Прятала в старую книгу — том «Войны и мира», который никогда никто не открывал. Через полгода там лежало восемнадцать тысяч. Целое состояние. И план: снять маленькую комнату, уйти с Настей. Но страх был сильнее. Где я буду одна с ребёнком? Как буду платить за комнату, за садик, за еду? Денис хотя бы крышу над головой даёт.
И я оставалась. А Света становилась наглее.
— Надь, постирай мою кофту. Шерсть, руками.
— Надь, почему суп недосоленный? Ты экономишь?
— Надь, Настя опять уроки не сделала. Ты бы с ней занималась, а не шила.
Я молчала. Плакала в подушку по ночам, чтобы Настя не слышала. Утром вставала, варила кофе, собирала дочь в школу.
Перелом наступил в ноябре. Насте понадобился костюм снежинки для утренника. Я решила сшить сама — купить дорого. Вечером раскроила ткань, села за машинку. Света смотрела телевизор, громко смеялась.
— Тише, пожалуйста, — попросила я. — Я работаю.
Она прибавила громкость.
Я вздохнула, надела наушники. Шила до полуночи. Костюм получался красивым — белый, с пайетками, с прозрачными крылышками.
Утром положила его на стул в прихожей — надо было пришить пайетки после работы. Ушла на свою основную работу — кассиром в булочную.
Вернулась в шесть. Первое, что увидела, — Настя, красная от слёз.
— Мама, костюм...
Я зашла в комнату. На стуле лежал костюм. Кто-то вырезал из крыльев большие дыры. Ножницами. Аккуратно, словно стараясь.
В ушах зашумело. Я вышла в зал. Света сидела, ела виноград.
— Это ты?
— Что я? — невинно подняла брови.
— Костюм испортила.
— Я? Да ты что! Наверное, Настя сама. Дети же.
— Настя не стала бы.
— Докажи.
Я стояла, сжимая в руках испорченную ткань. Денис зашёл с работы.
— Что случилось?
— Света костюм Насте испортила.
— Не я! — взвизгнула она. — Она на меня вешает!
Денис вздохнул.
— Надь, успокойся. Новый купим.
— На завтра утренник! И денег нет!
— Значит, не пойдёт. Не велика беда.
Я посмотрела на него. На его усталое лицо. На руки в масле. На этого мужчину, которого когда-то любила. И ничего не почувствовала. Пустоту.
— Хорошо, — сказала я. — Не пойдёт.
Я увела Настю в комнату. Уложила спать. Села рядом, гладила по волосам.
— Мам, а почему тётя Света нас не любит?
— Не знаю, зайка. Но это неважно.
— А папа?
Я не ответила. Потому что ответа не было.
На следующий день я взяла отгул. Отвела Настю в школу, поехала к Галине Степановне. Не чтобы жаловаться. С другим вопросом.
Встретила она меня настороженно.
— Что случилось? Опять ссора?
— Нет. Вопрос. У вас старые документы есть? Свидетельства, фотографии?
— Зачем?
— Родословную для Насти делаем. В школе проект.
Она смягчилась.
— Заходи.
Пока она копалась в шкафу, я рассматривала квартиру. Чисто, но бедно. Старая мебель, ковёр на стене. Фотографии: Денис маленький, Света в выпускном платье.
— Вот, — Галина Степановна выложила папку. — Бери, что нужно. Только не теряй.
Я стала перебирать. Свидетельства о рождении, браке, смерти мужа. И вдруг — ещё одно свидетельство. На имя Светланы. Но в графе «родители» — другие имена. Не Галина и не её покойный муж.
Я перечитала три раза. Потом подняла глаза.
— Это что?
Галина Степановна побледнела.
— Отдай.
— Это Светино?
— Отдай, я сказала!
Я не отдавала. Читала. «Родители: Иванова Людмила Петровна и Иванов Сергей Владимирович». Дата рождения — та же. Место — то же. Но родители — другие.
— Она... приёмная?
Галина Степановна села. Руки у неё дрожали.
— Это давно. Её мать... моя подруга. Умерла при родах. Отец спился. Мы взяли. Усыновили. Она не знает.
— Как не знает? Ей сорок лет!
— Мы переехали. Документы сменили. Она наша дочь, понимаешь? Наша! И если ты ей скажешь...
Я смотрела на неё. На эту женщину, которая всегда меня унижала. Которая растила сына-тирана и дочь-паразита. И вдруг поняла: у меня в руках не просто бумажка. У меня — ключ.
— Я не скажу, — тихо сказала я. — При условии.
— Каком?
— Света съезжает от нас. На следующей неделе.
Галина Степановна замотала головой.
— Не могу я её выгнать!
— Не выгнать. Найти ей комнату. Сами платить. Но чтобы её не было в моём доме.
— Денис не позволит!
— Денис будет делать то, что вы скажете. Он всегда так делает.
Она молчала. Я сложила свидетельство, сунула в карман.
— Я сделаю копию. Оригинал верну. Если к пятницу Света не начнёт собираться, я расскажу ей всё. И покажу документ.
Я ушла. На улице шёл снег. Первый снег зимы. Я шла и не чувствовала холода. Внутри горело.
Галина Степановна не сдалась сразу. Через два дня Денис пришёл домой злой.
— Ты что, маму шантажируешь?
— Нет. Просто хочу, чтобы твоя сестра жила отдельно.
— Она семья!
— Я тоже семья. И Настя. Нам тесно.
— Мама говорит, ты какие-то бумаги взяла. Верни.
— Верну, когда Света съедет.
Он схватил меня за руку. Впервые за десять лет.
— Верни, я сказал!
Я посмотрела ему в глаза.
— Ударь. Попробуй.
Он отпустил. Отвернулся.
— Чёрт с тобой.
Света, конечно, всё узнала. Устроила истерику.
— Ты хочешь меня выгнать? Вон из дома брата? Да кто ты такая? Тварь!
Я молчала. Убирала на кухне. Она кричала за спиной.
— Ты думаешь, Денис тебя любит? Он тебя терпит! Терпит, потому что Настя есть! А так бы уже давно бросил!
Я поставила тарелку на полку. Повернулась.
— Кончила?
Она опешила.
— Что?
— Если кончила, иди в комнату. Убирайся. К пятнице.
— Я никуда не уйду!
— Уйдёшь. Или узнаешь кое-что интересное о своём происхождении.
Она замолчала. Глаза расширились.
— Что... что ты имеешь в виду?
— Пятница, — повторила я. — У тебя есть три дня.
В четверг вечером Галина Степановна приехала с Денисом. Настя была у подруги.
— Надя, давай поговорим, — сказала свекровь. — По-хорошему.
Я разрешила войти. Уселись в гостиной.
— Мы нашли комнату. В соседнем доме. Небольшую, но Свете хватит. Я буду платить.
— Хорошо.
— Но документы...
— После переезда. Все.
Денис сидел, смотрел в пол.
— И что, она съедет, и всё? — спросил он. — Ты довольна будешь?
Я посмотрела на него.
— Нет. Потому что дело не в ней. Дело в том, что десять лет ты ставил сестру выше жены. Выше дочери. И я больше не хочу так жить.
— Я что, плохо содержу? Крыша есть, еда есть!
— Да. И унижение есть. И ощущение, что я — прислуга. Мне надоело, Денис.
Он встал, вышел на балкон. Закурил.
Галина Степановна вздохнула.
— Ладно. Завтра перевезём её вещи.
Так и сделали. В пятницу Света, бледная, молча складывала свои коробки. Денис носил их вниз. Я сидела на кухне, пила чай.
Перед уходом Света остановилась в дверях.
— И что там за документ?
— Ничего важного. Просто напоминание, что у всех есть тайны. И что иногда молчание — лучшая благодарность тем, кто тебя приютил.
Она сглотнула, ушла.
Дверь закрылась. Тишина. Я впервые за три года была дома одна. Без её голоса, без её претензий.
Денис вернулся через час. Сел напротив.
— Ну? Счастлива?
— Пока нет.
— Что ещё?
— Я ухожу, Денис.
Он поднял глаза.
— Что?
— Я нашла мастерскую. Маленькую, в цоколе. Там можно жить. Я переезжаю с Настей.
— Ты с ума сошла? Какая мастерская?
— Я копила. Год. Снимаю. Буду шить на заказ. Хватит на жизнь.
Он смотрел на меня, как на незнакомку.
— Ты всё продумала.
— Да.
— А я?
— Ты остаёшься здесь. Можешь привести кого хочешь. Свету, другую. Мне всё равно.
Он вдруг сломался. Уронил голову на руки.
— Надь... прости. Я не хотел...
— Хотел, — мягко сказала я. — Каждый день хотел. Когда давал ей деньги вместо того, чтобы купить дочери кроссовки. Когда слушал, как она меня оскорбляет. Когда видел испорченный костюм и делал вид, что ничего не случилось. Ты хотел. Потому что так проще.
Он заплакал. Взрослый мужчина, сорока лет, ревел, как мальчишка. Мне было его жалко. Но не настолько, чтобы остаться.
Переезд занял неделю. У нас было мало вещей — в основном мои ткани, машинка, книги Насти. Денис помогал носить. Молча.
Мастерская оказалась маленькой, но светлой. Два окна на уровень земли, за ними — ноги прохожих. Зато своя. Я поставила там две кровати, стол, шкаф. Машинку — на видное место.
Первую ночь Настя плакала.
— Мам, а папа придёт?
— Нет, зайка. Папа останется там.
— Он нас не любит?
Я обняла её.
— Он любит, но по-своему. А мы теперь будем жить по-своему. Хорошо?
— Хорошо.
Она уснула. Я сидела, смотрела в темноту. Страшно было дико. Но страшно было и оставаться.
Прошёл месяц. Я официально устроилась швеёй в ателье неподалёку. Зарплата — тридцать тысяч. Плюс заказы на дом. Вместе выходило около сорока. Хватало на аренду мастерской (пятнадцать тысяч), на еду, на Настины кружки. Без излишеств, но без унижений.
Денис звонил. Сначала каждый день, потом реже. Спрашивал про Настю. Предлагал деньги. Я брала только на ребёнка — на те же кружки, на одежду. Он приносил наличными, оставлял в дверях.
Галина Степановна приезжала один раз. Привезла пирог.
— Как живёшь?
— Нормально.
— Прости меня, Надя. И его.
— Не за что прощать. Всё уже было.
Она ушла, оставив пирог. Мы его ели три дня.
А потом начались звонки. От Дениса. От Галины Степановны. От Светы — она, оказывается, нашла работу, снимает комнату, но звонила плаксивым голосом: «Надь, давай помиримся».
Я не мирилась. Потому что это не было миром. Это была капитуляция. Их капитуляция.
И вот он стоит передо мной. Год спустя. Умоляет вернуться.
— Я всё понял, — говорит он. — Без тебя... пусто. И Настя скучает.
— Настя приезжает к тебе каждые выходные. Она не скучает.
— А я? Я скучаю.
Я смотрю на него. Он постарел за год. Седины у висков, морщины глубже.
— Я не вернусь, Денис.
— Почему? Я же изменился! Света живёт отдельно, я ей почти не помогаю! Мама не лезет! Мы можем всё начать заново!
«Начать заново». Как будто можно стереть десять лет. Как будто можно забыть, как он отворачивался, когда меня унижали.
— Нет, — говорю я. — Не можем.
Он замолкает. Потом:
— Тогда хоть прости. Пожалуйста. Скажи, что прощаешь.
Я думаю об этом. О прощении. Может, когда-нибудь. Не сейчас.
— Прощай, Денис.
Я нажимаю кнопку лифта. Двери открываются. Вхожу. Поворачиваюсь. Он стоит, смотрит на меня. Глаза мокрые.
Лифт едет вниз. Я выхожу на улицу. Иду к мастерской. По дороге заглядываю в «Пятёрочку» — купить молока, хлеба. Настя просила оладьи.
В мастерской пахнет тканями и яблоками — Настя поставила на стол вазу. Она уже дома, делает уроки.
— Мам, ты купила?
— Купила. Будут оладьи.
Я включаю свет, вешаю куртку. На столе — новый заказ: свадебное платье. Невеста принесла свой эскиз. Шить сложно, но интересно.
Настя подходит, обнимает меня за талию.
— Всё нормально?
— Всё нормально, зайка.
Она возвращается к урокам. Я включаю машинку, заправляю нитку. Белую, как снег за окном.
За окном темнеет. Зажигаются фонари. Где-то там — наша старая квартира. Денис. Света. Галина Степановна. Они, наверное, сидят за столом, ужинают. Говорят о чём-то. Может, обо мне.
А я тут. Шью платье. Для невесты, которая верит в любовь. Которая ещё не знает, что любовь — это не только цветы и клятвы. Это ещё и умение сказать «нет». И уйти. И начать заново — одной.
Машинка стучит ровно, как сердце. Моё сердце. Которое больше не бьётся в такт чужому.
