Есть истории, которые неудобно читать — не потому что они жестокие, а потому что они честные. История Леонида Самутина именно такая. Он не был карателем, не расстреливал мирных жителей, не пытал пленных. Он был интеллигентом, преподавателем геофизики и астрономии, человеком с убеждениями — и именно эти убеждения привели его к одному из самых тяжёлых выборов, которые только можно сделать на войне.
Самутину было двадцать шесть лет, когда его призвали в армию и назначили командиром пулемётно-миномётной роты в составе 183-й стрелковой дивизии. К советской власти он относился с открытой враждебностью ещё до войны — коллективизация, репрессии второй половины тридцатых, атмосфера всеобщего страха сформировали в нём устойчивое убеждение: Сталин и есть главный враг России, а не её защитник. Когда полк прямо с эшелона бросили на рубежи обороны под Витебском и он почти сразу попал в окружение, Самутин воспринял плен без особого отчаяния. В немцах он видел, как сам впоследствии писал, «врагов советской власти» — а значит, в каком-то смысле, своих союзников.
В лагере в Лепеле он обнаружил, что таких людей вокруг неожиданно много. В своих воспоминаниях «Я был власовцем» он описывал, как в бараках открыто ругали колхозный строй, репрессии, лично Сталина — с нескрываемой личной ненавистью. Это не было унынием загнанных в угол людей. Это было накопившееся годами. Самутин тогда верил: любой внешний противник советской власти — пусть даже Германия — несёт России хоть какое-то освобождение. Собственное лицо этого противника казалось ему второстепенным. Главное — сломать режим.
Следующий лагерь — в польском Сувалки — быстро вернул к реальности. Голод, болезни, жестокость охраны, лагерный бандитизм. Зимой 1941–1942 годов трупы, по его собственному описанию, складывали штабелями. К весне стало немного легче. Именно тогда немцы провели показательную акцию: небольшую группу пленных вывезли в Германию, показали им страну, откормили, одели — и вернули обратно агитаторами. Один из таких завербованных, архитектор, образованный человек, помнивший дореволюционную Россию, разговорился с Самутиным. Нашёл в нём родственную душу. И задал прямой вопрос: готов ли тот воевать против большевиков вместе с немцами? Самутин ответил: если борьба направлена против большевизма, а не против России — да.
Так он оказался в «Боевом Союзе русских националистов» — структуре, созданной в лагере из примерно сотни человек, объединённых ненавистью к советскому режиму. Никакой развёрнутой политической программы у Союза не было — в отличие от позднейшей Русской освободительной армии Власова. Но большинство его участников тогда ещё верили в скорую победу Германии и задавались вопросом: что станет с Россией после? Нельзя же просто ждать, пока немцы сделают всё сами, — тогда у них не будет никаких оснований идти на уступки русским национальным силам. Самутин понимал, что немцы России не друзья, но ненависть к Сталину перевешивала всё. «Нужно брать то, что есть налицо, — синицу в руки, если ястреба с неба нельзя достать», — такова была его логика в те месяцы. То, что Гитлер никогда не собирался восстанавливать русскую государственность, а рассматривал восточные территории исключительно как колонию, — это понимание придёт позже. Намного позже.
Самутин стал командиром отделения в русской национальной бригаде СС «Дружина», охранявшей железные дороги в немецком тылу под Смоленском и формально действовавшей против партизан. На практике это выглядело иначе. Партизаны уходили в лес при любом приближении бригады — там, где дорога охранялась, они просто не появлялись. Мелкие перестрелки заканчивались ничем. Зато начальство «Дружины» исправно писало отчёты о «победах над подрывниками», которые никто не проверял. Скоро Самутин перебрался в отдел пропаганды — структуру, состоявшую ровно из двух человек: его и начальника отдела. Дезертирство в «Дружине» стало нормой, в ноябре 1942 года целая рота перешла на сторону партизан. Немцы не доверяли этим людям ничего серьёзного — и были по-своему правы.
Летом 1943 года стало очевидно, что бригаду ждёт полный распад. Командир «Дружины» Гиль, видя это, принял радикальное решение: в августе он сам перешёл к партизанам, уведя с собой больше тысячи человек и предварительно уничтожив немецкий гарнизон на станции Крулевщина. Советская сторона приняла его, позволила продолжать воевать и даже наградила орденом Красной Звезды. В апреле 1944 года он погиб в бою. Но этой развязки Самутин уже не застал — ещё в мае 1943-го он перешёл в гвардию РОА, Русской освободительной армии генерала Власова, которому верил куда больше, чем разваливавшейся «Дружине».
Гвардия стояла под Псковом. Новый начальник, полковник Сахаров, назначил Самутина начальником отдела пропаганды: тот занимался библиотекой, организовывал концерты и спектакли — странное занятие для человека на войне, но вполне органичное для бывшего преподавателя. Здесь тоже происходили переходы к партизанам — и офицеры, и солдаты. Один из командиров, Ламздорф, через Самутина неофициально передал ротным командирам приказ: против партизан по своей инициативе не действовать, оружие применять только в целях самозащиты. Самутину было поручено установить с партизанами контакт и сообщить: мы вас не трогаем, если вы не трогаете нас. Контакт был установлен. Переговоры состоялись. Власовские офицеры всё отчётливее понимали, что воюют не на той стороне, — просто не знали, что с этим делать.
В конце 1943 года русские части начали переводить на запад — на Восточном фронте от них не было никакого толку. Самутин вместе с полковником Сахаровым оказался в Дании, где они выпускали власовскую газету «На дальнем посту». Там он провёл почти до конца войны. По его собственным словам, жизнь в датском тылу была похожа на странный сон: где-то рушились фронты, высадились союзники в Нормандии, произошло покушение на Гитлера — всё это доходило как отзвук далёкой бури. В апреле 1945 года Самутин приехал в Берлин и увидел город, готовившийся к бессмысленной обороне. 14 апреля он бежал обратно в Данию.
Друзья из белоэмигрантской среды укрыли его на ферме, помогли достать фальшивые документы на имя некоего Леона Пшехоцкого — перемещённое лицо польской национальности. Когда немцы капитулировали, датчане начали разбираться с теми, кто им служил. При попытке уйти в Швецию Самутин был задержан, передан британским властям, а те в 1946 году выдали его советскому командованию. Трибунал, учитывая отсутствие прямого участия в военных преступлениях, приговорил его к десяти годам. Он отбыл срок в Воркуте и вышел на свободу в 1955 году. Вернулся к геофизике. На пенсии написал воспоминания.
Историки Олег Будницкий и Галина Зеленина, изучавшие советский коллаборационизм, отмечают: накануне войны в СССР было немало людей, искренне мечтавших о крушении советской власти и готовых ради этого сотрудничать с кем угодно — не понимая или не желая понимать, что именно несёт с собой Германия. Самутин оказался одним из редких власовцев, кто дожил до осознания — и сумел его сформулировать.
Финальные страницы его воспоминаний — это не оправдание и не самобичевание. Это попытка честно ответить на вопрос, который он задавал себе до конца жизни: во имя чего? Во имя чего он изменил Родине, пошёл служить её врагам, рисковал жизнью на самом краю пропасти — чтобы в итоге оказалось, что всё это было во имя лжи? Неприятие Сталина в нём не исчезло и после лагеря. Но цена, заплаченная за эту ненависть, оказалась несоразмерной ни с какой идеей. Ненависть к власти не давала права предавать страну — это простая мысль, до которой Самутин шёл четыре года войны, десять лет Воркуты и всю оставшуюся жизнь. И то, что он её всё-таки додумал и записал, делает его историю, пожалуй, важнее многих парадных биографий.
Было интересно? Если да, то не забудьте поставить "лайк" и подписаться на канал. Это поможет алгоритмам Дзена поднять эту публикацию повыше, чтобы еще больше людей могли ознакомиться с этой важной историей.
Спасибо за внимание, и до новых встреч!