Начало рассказа
Глава 3. По деревням
«Просить — не воровать. Хотя иногда одинаково стыдно.»
Выехали затемно. Петрович раздобыл где-то телегу и лошадь — клячу, если честно, одни рёбра да печальные глаза. Но машин не было, бензина тем более. И на том спасибо.
Тоня примостилась рядом со мной, теребила кончик косы. Нервничала. Я её понимала — ехать по чужим деревням, просить милостыню. Как побирушки какие-то. Гордость-то никто не отменял.
— Зоя Михайловна, а вдруг погонят? — спросила она в который раз.
— Значит, в другое село поедем.
— А там тоже погонят?
— Тоня. Хватит.
Она замолчала. Обиделась, наверное. Ну и ладно.
Дорога тянулась пыльной лентой между полей — рожь стояла высокая, колосилась. Урожай будет. Вот только кому он достанется — вопрос.
Первое село называлось Покровка. У Тони там родня — тётка, чей муж в правлении работает. Может, поможет. А может, и нет. Сейчас все за своё трясутся.
Председатель колхоза нашёлся на току. Мужик лет сорока, крепкий, загорелый, руки — как лопаты. Глянул на нас исподлобья.
— Чего надо?
Я протянула бумагу. Он долго крутил её, разглядывал печать, шевелил губами — читал.
— Ну и чего? — спросил наконец. — Мне план сдавать. Недовыполню — сама знаешь, что будет.
— Знаю, — сказала я. — А ещё я знаю, что в городе шестьсот детей голодают. Маленьких. Эвакуированных. Сироты там, понимаешь? Отцы на фронте полегли, матери под бомбами погибли.
— И чего? — он сплюнул под ноги. — У меня своих ртов хватает.
Тоня дёрнула меня за рукав — мол, пойдём отсюда. Я руку её скинула.
— Слушай, мужик. Ты же отец? Дети есть?
— Ну. Трое.
— Вот и представь. Война. Бомбёжка. Тебя убило, жену убило. Детей твоих в вагон запихнули и повезли куда-то. Две недели едут, жрать нечего, пить нечего. Привезли — а там какой-то дядя говорит: «У меня своих ртов хватает». И что?
Он молчал. Желваки на скулах ходили.
— Пятьдесят кило, — буркнул наконец. — Больше не дам. И это — последний раз.
— Давай пятьдесят.
Махнул рукой — грузите.
Так и пошло. Село за селом, деревня за деревней.
Где-то давали охотно. Бабы выбегали из домов, совали в руки мешочки — кто с зерном, кто с сушёной картошкой. «Возьми, милая, детишкам-то каково!» Одна старуха, согнутая в три погибели, принесла горсть сушёных яблок. Последнее, наверное, отдала.
А где-то гнали. Матом, палками. «Пошла отсюда, попрошайка! Своим не хватает!»
Я не обижалась. Какие обиды? Война. Всем тяжело.
К вечеру первого дня набралось сто двадцать килограммов пшеницы. Негусто. Но хоть что-то.
Ночевали у Тониной тётки. Та накормила нас картошкой с луком — роскошь по нынешним временам. Петрович ел жадно, обжигаясь. Тоня клевала носом — намоталась за день.
— А ты, Зоя, откуда сама? — спросила тётка.
— Из города. Пекарней заведую.
— Семья есть?
Я помолчала. Ложка застыла над миской.
— Муж умер. Давно. А сын… — горло перехватило. — Сын на фронте погиб. На той неделе похоронку получила.
Тётка ахнула, перекрестилась.
— Господи, спаси и помилуй… А ты вот ездишь, хлопочешь…
— А что мне ещё делать? Сидеть, в стенку пялиться? Там дети, Марья Семёновна. Шестьсот с лишним. Если я им не помогу — кто?
Она покачала головой.
— Святая ты, Зоя. Или дурная. Не пойму.
— Да какое там. Обычная баба. Просто… — я запнулась. Как объяснить? — Просто иначе не умею.
На второй день повезло.
В соседнем селе — Михайловкой называлось — председателем оказалась женщина. Вдова. Сама троих поднимала. Как услышала про эвакуированных — даже спрашивать не стала.
— Триста кило сверх плана лежит. Забирайте.
Я аж задохнулась.
— Как вас отблагодарить?
— Никак, — отрезала она. — У меня отец в гражданскую погиб. Мать от тифа умерла. Знаю, каково сиротой расти. Берите и езжайте. И чтоб духу вашего тут не было — а то передумаю.
Не передумала. Мужики её помогли погрузить. Петрович кряхтел, таскал мешки — старый, а жилистый.
— Четыреста двадцать кило, — подсчитал он к вечеру. — Неплохо.
— Мало. Дней на пять хватит.
— А потом?
— Потом ещё поедем. И ещё. Сколько надо — столько и будем ездить.
На третий день нарвались.
Дальнее село, Красный Яр. Председатель — мужичонка мелкий, с бегающими глазками. Долго вертел мою бумагу, щурился.
— Поддельная, — заявил вдруг. — Точно поддельная.
— С чего поддельная? Вот печать облисполкома, вот подпись.
— А я говорю — поддельная! — он повысил голос. — Ты кто вообще такая? Спекулянтка небось? Зерно собираешь, потом на базаре втридорога продашь?
Меня аж затрясло.
— Ты что несёшь? Какая спекулянтка? Я заведующая пекарней, у меня дети голодные!
— А мне откуда знать? — он ухмыльнулся гаденько. — Может, ты врёшь всё. Сейчас милицию вызову, там разберутся.
— Вызывай.
Он осёкся. Не ожидал, видно.
— Вызывай, — повторила я. — Пусть приезжают. Пусть проверяют. Мне скрывать нечего.
Потоптался, почесал затылок.
— Ладно, иди. Ничего не дам.
— Твоё дело. Бог тебе судья.
Развернулись, уехали. Тоня всю дорогу молчала, только губы кусала. Петрович негромко ругался.
— Сволочь, — сказал наконец. — Небось у самого закрома ломятся. А туда же — «спекулянтка».
— Не все такие, — ответила я. — Большинство — нормальные люди.
И точно — в следующей деревне нас встретили как родных. Несли, кто что мог. Одна бабка — слепая почти, в чём душа держится — вынесла три яйца.
— Возьми, дочка. Детишкам. Яичко-то сырое выпить — силы прибавляет.
Я взяла. И расплакалась. Впервые за все эти дни — расплакалась.
Домой вернулись к ночи четвёртого дня. Зерна набралось почти семьсот кило. Не бог весть что, но на неделю хватит. А там — снова в дорогу.
На пекарне ждала Анна Ильинична. Стояла у ворот, куталась в платок — ночи уже холодные.
— Зоя Михайловна! Слава богу! Мы волновались!
— Всё хорошо. Привезли зерно. Завтра перемелем.
— Как вам удалось?
Я пожала плечами.
— Люди дали. Простые люди из деревень. У самих негусто, а дали. Потому что — люди.
Разгружали до глубокой ночи. Петрович с Тоней валились с ног. Я тоже еле держалась. Но — сделали.
— Теперь спать, — сказала я. — Завтра дел много.
Заснуть не получилось. Только легла — стук в дверь. Громкий, требовательный.
— Кто?
— Откройте. Милиция.
Вот оно. Началось.
Открыла. На пороге двое — один в форме, другой в штатском. Лица серьёзные, каменные.
— Гражданка, пройдёмте с нами.
— Куда?
— В отделение. Разберёмся.
— В чём разбираться-то?
Тот, что в штатском, усмехнулся криво.
— В хищении государственного имущества. Поступил сигнал.
Сигнал. Значит, тот гадёныш из Красного Яра настучал. Вот же мразь.
— Хорошо, — сказала я спокойно. — Поехали. Только бумаги возьму.
Взяла разрешение из облисполкома. И похоронку на Ванечку — сама не знаю зачем. Может, как талисман. Может, чтобы не забывать, ради чего всё это.
Тогда, в машине, глядя на тёмные улицы спящего города, я подумала: ну и пусть. Пусть арестовывают. Пусть судят. Дети накормлены — вот что главное. А со мной… со мной — разберёмся.
Источник: Хлеб по карточкам 3