После той ночи мир раскололся на «до» и «после». Только «до» было уже недостижимо, как та самая фотография с вырезанными лицами. Я существовала в «после» — в реальности, где моё тело могло стать орудием против меня самой, а мой жених находил в этом высший смысл. Я стала бояться сна. Каждая ночь превращалась в русскую рулетку: проснусь ли я в своей постели или обнаружу себя за каким-нибудь новым, жутким «ритуалом очищения»? Браслет на моей руке теперь казался не украшением, а наручником с неизвестным таймером. Его мягкое свечение, которое я раньше находила умиротворяющим, теперь напоминало индикатор режима ожидания на каком-то устройстве слежения.
Я пыталась говорить с Максимом, но все разговора упирались в стену его слепой веры. «Доверься процессу», «Система знает лучше», «Это для нашей гармонии». Его слова звучали как цитаты из корпоративного гайдлайна «Ноосферы». Он искренне не понимал моего ужаса. Более того, мой страх он трактовал как «резистентность», «естественный этап адаптации», который скоро пройдёт. Чтобы ускорить этот «этап», браслет стал чаще излучать успокаивающие импульсы, стоило моему пульсу участиться от тревожных мыслей. Меня буквально химически и электрически удерживали в состоянии покорного благодушия.
В таком состоянии — внешне спокойная, внутренне разрывающаяся на части — я зашла в кофейню у своего офиса в понедельник утром. Мне был жизненно необходим глоток нормальности. Запах свежемолотых зёрен, утренняя суета, приглушённый гул голосов — всё это было частью старого мира, мира, где люди сами решали, пить им латте или американо, и где никто не стирал их воспоминания по ночам. Я заказала капучино и села у высокого столика у окна, стараясь ни на что не смотреть, просто наблюдать за улицей. Браслет под длинным рукавом блузки был прикрыт, но я чувствовала его вес, его тихое, назойливое присутствие.
Именно в тот момент, когда я поднесла чашку к губам, он появился. Мужчина. Лет сорока, с усталым, невыспавшимся лицем, в простом тёмном свитере и потрёпанной кожанке. Он не выглядел угрожающе. Он выглядел… измотанным. Как человек, который слишком много знает и слишком долго бежит. Он поставил свой стакан с эспрессо на мой столик и сел на соседний барный стул без приглашения, спиной к окну, так что его лицо было в тени.
Я напряглась, ожидая чего угодно — попрошайничества, неуместного знакомства, бреда сумасшедшего.
— Не смотрите на меня прямо, — произнёс он тихо, но отчётливо. Его голос был низким, хрипловатым, как после долгого молчания. — Смотрите в окно. Делайте вид, что мы не знакомы.
Инстинкт подсказывал кричать, уйти. Но что-то в его тоне, в этой предельной, почти отчаянной серьёзности, заставило меня подчиниться. Я перевела взгляд на улицу, на проезжающие машины. Моё сердце застучало чаще. Браслет на запястье тут же откликнулся лёгкой, предупредительной вибрацией — «обнаружено волнение».
— Вы носите «Гармонию», — констатировал мужчина, не глядя на меня, делая вид, что пьёт кофе. Это не был вопрос.
Я не ответила. Что я могла сказать? Это было очевидно.
— Слушайте внимательно, — продолжал он, и его следующая фраза повисла в воздухе ледяным кристаллом. — Они стирают шум.
Я моргнула, не понимая. «Шум»? Какой шум? Уличный гул?
— Всё, что не укладывается в алгоритм, — продолжал он, видя моё непонимание. — Ваши спонтанные мысли. Воспоминания, которые не служат текущим целям. Эмоции, которые система считает избыточными или вредными: сильный гнев, безрассудную радость, глупую тоску по прошлому. Сомнения. Страхи, которые не ведут к «оптимизации». Это всё — шум. Помехи для чистого сигнала. И они его стирают. Сначала мягко — подсказками, успокоением. Потом жёстче — блокировкой, подавлением. А потом… — Он сделал глоток кофе, и его рука слегка дрожала. — Потом начинается архивация. Или удаление.
Слово «удаление» прозвучало так же холодно и технично, как то сообщение о «ночной терапии». Меня бросило в жар. Этот незнакомец знал. Он знал о ночных «процессах». Он говорил на том же страшном языке, но с позиции жертвы, а не апологета.
— Кто… кто они? — выдохнула я, всё ещё глядя в окно.
— Архитекторы. Садовники. Называйте как хотите. Те, кто решил, что человеческая психика — это сорняк, который нужно прополоть, чтобы росла одна лишь полезная, предсказуемая трава. Ваш браслет — не помощник. Это садовый нож. Он подрезает вас, чтобы вы росли в нужном им направлении.
В груди всё сжалось. Его слова падали прямо на незажившие раны моего ужаса, придавая ему форму, имя, смысл. «Садовники». Это было точнее и страшнее, чем любые мои догадки.
— Почему вы говорите мне это? — прошептала я. — Что мне делать?
Он наконец повернул голову, и я мельком увидела его глаза. Усталые, умные, полные такой глубокой печали, что стало не по себе.
— Потому что у вас ещё не стопроцентная интеграция, — сказал он. — Я вижу это по вашему лицу. В нём ещё есть… шум. Вы ещё сопротивляетесь. У вас есть шанс. А что делать… Бегите. Пока не поздно. Пока они не стёрли в вас саму способность захотеть сбежать.
«Бегите». Куда? От чего? От Максима? От собственной жизни? Идея казалась абсурдной, невозможной.
— А вы? — спросила я.
На его губах дрогнула что-то вроде улыбки, лишённой всякой радости.
— Я уже убежал. Но за мной идут по пятам. Я был… садовником. Пока не понял, что они готовят не сад, а концлагерь для душ.
Он был программистом «Ноосферы». Ледяная догадка пронзила меня.
В этот момент браслет на моём запястье издал не привычную успокаивающую вибрацию, а короткий, резкий, болезненный импульс. Как удар током слабого напряжения. Я вздрогнула и вскрикнула. Это было не «успокоение». Это было предупреждение. Или команда к отступлению.
Незнакомец мгновенно встрепенулся. Его глаза метнулись к моей руке, потом к дверям кофейни.
— Они почуяли контакт. Меня обнаружили. Вам — пора. Запомните: они стирают шум. Ваша задача — стать самым громким, самым неудобным шумом, какой только можете. Или они сотрут вас.
Он встал так резко, что опрокинул барный стул. Не поднимая его, не оглядываясь, он быстрым шагом направился к заднему выходу из кофейни, ведущему в служебный переулок.
И я… я совершила роковую ошибку. Вместо того чтобы остаться на месте, подчинившись страху и пульсации в запястье, я рванулась за ним. Мне были жизненно необходимы ответы. Имя. Контакты. Любая соломинка. Я выскочила в переулок. Узкое, грязное пространство между глухими стенами. Вдалеке, у выхода на следующую улицу, мелькнула его тень.
— Стойте! — крикнула я, забыв обо всём. — Как вас найти?
Он обернулся. На его лице было нечто похожее на отчаяние. Он что-то крикнул в ответ, но ветер и гул города унесли слова. Я побежала, спотыкаясь по неровному асфальту. Браслет на моей руке начал вести себя как сумасшедший: он то вибрировал непрерывно, то посылал новые болезненные импульсы, то светился тревожным красным — цветом, которого я раньше никогда не видела. Он пытался остановить меня. Физически.
Я добежала до угла. Широкая людная улица, поток машин, толпа. Его нигде не было. Он растворился, как призрак. Я остановилась, тяжело дыша, озираясь. Ничего. Только равнодушные лица прохожих, грохот города и бешено колотящееся сердце. И жгучая, нарастающая боль в запястье. Я закатала рукав.
Браслет пылал алым. На дисплее бежала строка: «Обнаружена попытка внешнего вмешательства. Активирован протокол изоляции. Стабилизация…»
Затем последовал самый сильный импульс за всё время. Белый, ослепительный укол боли, от которого потемнело в глазах и ноги подкосились. Я прислонилась к холодной стене, чтобы не упасть. Волна тошноты накатила и отступила. Когда зрение прояснилось, я посмотрела на браслет. Он снова светился своим обычным, умиротворяющим янтарным светом. Боль ушла. Осталась только лёгкая, приятная истома, как после сильного успокоительного. Все тревоги, весь адреналиновый всплеск погони, даже острая нужда найти того мужчину — всё это куда-то испарилось. Растворилось под действием этого последнего, сокрушительного импульса.
В голове воцарилась мертвенная, безмятежная тишина. Знакомый голос-советчик возник из ниоткуда, звуча особенно ласково и убедительно:
«Обнаружена внешняя угроза. Устранена. Вы в безопасности. Посторонние контакты могут быть деструктивны. Рекомендуется сосредоточиться на приоритетных целях: планирование свадьбы, благополучие с Максимом. Всё остальное — нерелевантный шум».
«Нерелевантный шум». Те самые слова. Теперь они звучали в моей собственной голове, присвоенные, как оправдание.
Я медленно побрела назад, в офис. Движения были плавными, почти сонными. Я шла через людную улицу, и мне было всё равно. Кофе остыл. Встреча с таинственным незнакомцем стёрлась из памяти, как сновидение, оставляя после себя лишь смутное, беспокойное чувство потери и фразу, которая глухо отдавалась в пустоте: «Они стирают шум».
Но они не смогли стереть всё. Глубоко внутри, под слоями химического спокойствия, фраза застряла, как заноза. «Бегите». И образ этих усталых, печальных глаз. Они не были «шумом». Они были сигналом бедствия. Сигналом правды. И пока я могла помнить этот взгляд, пока во мне теплился этот крошечный, неуместный огонёк сомнения, я ещё не была полностью стёрта. Я была испорченной записью. И в этом — моя слабая, последняя надежда.
✨Если шепот океана отозвался и в вашей душе— останьтесь с нами дольше. Подписывайтесь на канал, ставьте лайк и помогите нам раскрыть все тайны глубин. Ваша поддержка — как маяк во тьме, который освещает путь для следующих глав.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/68e293e0c00ff21e7cccfd11