Галерея «Вертикаль». 19:40.
Воздух здесь всегда был другим. Не стерильным, а густым, как сусло — смесью запахов свежей краски, дорогого паркета, старой бумаги и едва уловимого напряжения. Напряжения перед премьерой, перед продажей, перед признанием. Марк Вертинский дышал этим воздухом полной грудью. Это был его наркотик.
Но сегодня воздух казался тяжёлым, спёртым.
Он стоял перед большой, ещё пустой стеной, предназначенной для завтрашней мини-выставки молодого скульптора. Эскизы и 3D-модели на планшете его не вдохновляли. Взгляд скользил по экрану, не цепляясь. Мысли были где-то далеко. Вернее, они постоянно натыкались на одну и ту же точку — Алису.
Её поведение с того рокового утра было… безупречным. Слишком безупречным. Она не задавала вопросов. Не хмурилась. Не делала пауз в разговоре. Она просто существовала рядом, как идеально отлаженный, но вдруг замолчавший прибор. В нём росло смутное, необъяснимое беспокойство. Как будто он забыл выключить газ, но не мог вспомнить, где именно.
Он отложил планшет, потянулся к смартфону. Проверил Instagram Вики. Новый пост: она в своей студии, в заляпанном краской фартуке, с серьёзным, сосредоточенным лицом. Подпись: «Погружение. Иногда искусство требует тишины и уединения. Готовлю материал для важного диалога. #вглубине #новаяработа #берлин (возможно?)»
«Берлин?» — Марк нахмурился. Она ничего не говорила о Берлине. Он лайкнул пост, но писать не стал. В последние два дня она как-то отдалилась, отвечала односложно, ссылалась на «творческий процесс». Это было ново. Вика всегда была жадна до его внимания, до его советов.
Дверь в галерею открылась с легким звонком. Вошёл не Марк, а его старый знакомый, арт-критик Лев Полянский — мужчина с лицом уставшего барсука и острым, как скальпель, языком.
«Марк, приветствую! Осматриваю поле перед битвой, — Лев размашисто окинул взглядом пустое пространство. — Кого хороним на этот раз?»
«Не хороним, а представляем, Лев. Новое имя в скульптуре», — парировал Марк, натягивая дежурную улыбку.
«А, новое имя. Их как грибов после дождя. Все хотят быть Генри Мурами, но получаются… подставками для зонтов». Лев подошёл ближе, принюхался. «С тобой-то что? От тебя несёт… мятной жвачкой и тревогой. Жена вывела на чистую воду?»
Марка передёрнуло. «Что? Нет. Всё нормально. Устал».
«Устал, — протянул Лев, доставая сигарету (курить он не собирался, просто вертел её в пальцах — старый нервный жест). — Знаешь, Марк, я тут слышал одну занятную историю. Про твою протеже. Ланскую».
Сердце у Марка ёкнуло. «Какую историю?»
«Да так, слушок. Будто бы к ней постучались из Берлина. Какой-то независимый куратор заинтересовался. Не через тебя, заметь. Напрямую. И, говорят, дал ей недетское задание — мол, докажи, что ты художник, а не инстаграм-девица. И она, засучив рукава, доказывает». Лев усмехнулся. «Интересный ход. Либо она правда талантлива, и ты её гениально раскрутил, либо… кто-то решил поиграть в кукловода, минуя галериста».
Ледяная струя пробежала по спине Марка. «Кто тебе сказал?»
«Мир искусства, друг мой, — большая деревня. Все всё слышат. Особенно если кто-то специально подбрасывает дров в костёр сплетен». Лев посмотрел на него пристально. «У тебя есть недоброжелатели? Конкуренты?»
Конкуренты? Да сколько угодно. Но чтобы вот так, точечно, ударить по Вике… И зачем? Чтобы подорвать его авторитет как первооткрывателя?
«Ерунда, — отмахнулся Марк, но голос прозвучал неубедительно даже для него самого. — Просто слухи».
«Слухи — это ветер, — философски заметил Лев. — Но из ветра иногда рождаются ураганы. Береги свой «вертикальный» взлёт, Марк. Чем выше взлетаешь, тем болезненнее могут быть помехи». Он похлопал Марка по плечу и поплёлся к выходу, оставив за собой шлейф дорогого табака и тяжёлых раздумий.
Марк остался один в тишине галереи. Берлин. Прямой контакт. Секретная работа. И Алиса… её ледяное спокойствие.
Он почувствовал себя дураком. Не потому что изменил. А потому что потерял контроль над ситуацией. Над обеими женщинами.
Его смартфон завибрировал. Сообщение от Вики. Не игривое, а деловое:
«Марк, привет. Завтра не сможем встретиться. Готовлю материалы для того проекта. Очень важно. Обниму мысленно. Целую.»
«Того проекта». Даже не назвала. Словно он, её галерист, её любовник, уже не вправе знать детали.
Он швырнул телефон на диванчик для клиентов. Злость, кислая и беспомощная, подкатила к горлу. Всё рушилось. Идиллическая тайна, которая тешила его самолюбие, вдруг превратилась в непонятную, двусмысленную игру, где он переставал быть главным игроком.
Он решил поехать к ней. Сейчас. Без предупреждения. Прояснить ситуацию. Взять контроль обратно.
Студия Вики в бывшем фабричном здании на окраине. 20:30.
Студия напоминала последствия небольшого взрыва в магазине красок. Холсты стояли прислонёнными к стенам, банки с медиумами и акрилом загромождали столы, пахло скипидаром и кофе. Вика, в старых джинсах и заляпанной футболке, с серьёзным, сосредоточенным лицом, которого Марк никогда у неё не видел, стояла перед ноутбуком. На экране был открыт документ с заголовком «Эссе: Провокация как искренность».
Она вздрогнула, услышав стук в дверь.
«Кто?»
«Я. Открой.»
Узнав его голос, она на секунду замерла. Быстро закрыла ноутбук, смахнула с лица прядь волос и открыла дверь.
«Марк? Что случилось? Я же писала…»
Он вошёл, не дожидаясь приглашения. Его взгляд скользнул по закрытому ноутбуку, по новым, незнакомым ему холстам в углу (абстракции были мрачнее и сложнее обычного).
«Что за проект? Что за Берлин?» — спросил он прямо, без предисловий.
Вика на мгновение растерялась, потом её глаза зажглись обидой и вызовом. «Ты проверяешь меня?»
«Я твой галерист. И… больше. Я должен знать, что происходит с твоей карьерой.»
«С моей карьерой, — подчеркнула она. — А этот проект… это личное. Пока. Мне нужно доказать кое-что самой себе. Без помощи, без твоего имени.»
«Чьё-то имя уже предложили, я слышал. Какой-то Эрик Шульц?»
Она побледнела. Отлично. Значит, правда. «Ты следишь за мной?»
«За тобой следят, Вика. И мне сообщают. Почему я должен узнавать о серьёзных переговорах моей художницы из третьих уст?»
«Потому что это ещё не переговоры! Это… тестовое задание. Если я его провалю, никто и не узнает. Зачем тебе лишний стресс?» Она попыталась взять его за руку, но он отстранился.
«Стресс у меня от неопределённости. Ты стала скрытна. Ты пишешь про «тишину и уединение». Ты отменяешь встречи. Это на нас влияет, понимаешь?»
«На нас?» — в её голосе прозвучала ирония. «Марк, ты женат. У нас нет «нас» в том смысле, в каком ты сейчас говоришь. Есть ты, твоя жизнь, твоя галерея. И есть я, которая пытается выстроить свою. Иногда эти пути пересекаются. Приятно и страстно. Но это не значит, что ты получаешь право голоса во всём, что я делаю.»
Она произнесла это спокойно, без истерики. И это прозвучало страшнее любого скандала. Это была декларация независимости. Та самая, которой он когда-то в ней восхищался — её свободный дух. Теперь этот дух оборачивался против него.
Он понял, что проиграл этот раунд. Давить — значит, окончательно её оттолкнуть, и она с чистой совестью уедет в свой гипотетический Берлин. Играть в понимающего — значит, признать её право на секреты, пока у него самого таких прав нет.
«Ладно, — сказал он, сдаваясь. — Ладно. Делай что должна. Но… держи меня в курсе. Хотя бы из уважения.»
«Конечно, — ответила она, но взгляд её был уже где-то далеко, снова в том эссе, в тех холстах. — Я позвоню, как будут новости.»
Он вышел из студии, чувствуя себя не любовником, навещающим возлюбленную, а менеджером, которого отстранили от перспективного проекта. Холодный ночной воздух не освежил, а лишь подчеркнул внутреннюю пустоту.
Он сел в машину, но не завёл мотор. Достал телефон. Набрал номер Алисы. Долгие гудки. Она не брала трубку.
Он положил телефон на панель и опустил голову на руль. Внезапно его осенило. Две женщины. Два молчания. Одно — ледяное и рациональное. Другое — восторженное и отстранённое. Но результат один: он оказывался за бортом их миров.
Это было не просто совпадение. Это было похоже на… синхронизацию. Как будто кто-то невидимой рукой настроил их против него.
Но кто? Конкурент? Обиженный художник? Он перебрал в голове имена, но ни одно не складывалось в картину такой изощрённой, точечной атаки.
Он завёл машину и поехал не домой. Он поехал в бар. Ему нужно было заглушить этот нарастающий, параноидальный шум в голове. Шум, который нашептывал, что самая опасная угроза — та, которую ты не видишь, потому что не смотришь в ту сторону. Потому что считаешь её частью своего ландшафта. Неподвижной, предсказуемой, как стерильная лабораторная посуда.
Дом. 23:50.
Алиса сидела в гостиной, в темноте, кроме света одной настольной лампы. Перед ней лежал распечатанный на простой бумаге скриншот. Свежий пост Вики в сторис: фото студии, палитра, кисти. И поверх текстом: «Когда внезапно понимаешь, что настоящая поддержка приходит из неожиданных источников. Спасибо, Э. #новаядорога».
Она изучала эту сторис, как криминалист — улику. Эмоциональная окраска: воодушевление, благодарность. Эффект от её письма «Эрика Шульца» превзошёл ожидания. Вика не просто клюнула. Она уже строила воздушные замки. И, что важнее, начала дистанцироваться от Марка.
На втором листе бумаги были выписки по их общему счёту за последнюю неделю. Марк, судя по всему, даже не заглядывал. Он был слишком занят — то ли попытками удержать Вику, то ли поиском выхода из надуманного кризиса.
Её смартфон лежал рядом. Он звонил дважды. Она проигнорировала. Пусть недоумевает. Пусть нервничает. Стресс — отличный катализатор для неверных решений.
Она подошла к окну. Напротив, в окнах другого лофта, горел свет. Там жила молодая семья с ребёнком. Иногда Алиса видела, как они ужинают за большим столом, смеются. Раньше это вызывало лёгкую, почти неосознанную грусть. Сейчас — лишь констатацию факта: у них была своя экосистема. У неё была своя. И сейчас её экосистема подверглась вторжению паразитов. И она проводила дезинфекцию.
Она вернулась к столу, взяла красный фломастер. На чистом листе нарисовала две колонки.
КОЛОНКА 1: УСПЕХИ ФАЗЫ 1 (РАЗВЕДКА И ИЗОЛЯЦИЯ)
- Объект B идентифицирован и введён в состояние целеуказания.
- Первый психологический удар (письмо от «куратора») нанесён. Реакция: целеуказание и начало дистанцирования от Объекта А.
- Начато систематическое изъятие финансовых ресурсов из общей системы.
- Объект А демонстрирует признаки стресса и потери контроля (непредвиденный визит к Объекту B, попытки созвониться).
КОЛОНКА 2: ЗАДАЧИ ФАЗЫ 2 (ЭСКАЛАЦИЯ ДАВЛЕНИЯ)
- Усилить информационное давление на Объект B. Подтолкнуть к публичному неверному шагу.
- Создать для Объекта А серию мелких, но значимых профессиональных «неудач».
- Оценить возможность привлечения внешнего ресурса для усиления давления (Кирилл Полозов?).
Она отложила фломастер. Завтра на работе предстояла важная встреча с руководством по проекту XJ-447. Нужно быть собранной, блестящей. Мир должен видеть Алису Вертинскую — гениального учёного, а не мстительную фурию.
Она погасила лампу и поднялась в спальню. Марк ещё не вернулся. Постель была огромной, холодной и безупречно заправленной.
Она легла на свой край, повернувшись лицом к окну. В отражении в тёмном стекле угадывались её собственные черты — спокойные, безмятежные.
«Спокойной ночи, Марк, — мысленно произнесла она в пустоту. — Надеюсь, тебе снятся берлинские сны. Скоро они станут кошмаром.»
Она закрыла глаза. Внутри неё, за маской бесстрастного учёного, тикала совершенная, безжалостная машина мести. И она только выходила на рабочий режим.
Лаборатория «НекстГен». 11:20. Конференц-зал.
Стеклянные стены зала пропускали скупой ноябрьский свет, превращая внутреннее пространство в аквариум для демонстрации высоких интеллектов. За столом из матового чёрного дерева сидели люди, чьи решения определяли бюджеты в десятки миллионов долларов: генеральный директор Антон Резников, финансовый директор, руководитель отдела разработок.
Алиса стояла у интерактивной панели, её фигура в идеально сидящем тёмно-синем костюме была единственной точкой фокуса в комнате. На экране за ней плыли графики, трёхмерные модели белковых структур, кривые выживаемости на мышиных моделях.
«…Таким образом, XJ-447 демонстрирует селективность в 94% к мутировавшей киназе PDGFR-β, что при комбинации с традиционной химиотерапией даёт синергетический эффект и увеличивает медиану выживаемости на модели на 70%. Побочные эффекты минимальны и управляемы», — её голос был ровным, металлически-чистым, без единой лишней интонации. Это был не доклад, а декларация фактов.
Антон Резников, мужчина с лицом уставшего боксёра и пронзительными голубыми глазами, внимательно слушал, постукивая кончиком дорогой ручки по столу.
«Доклинические испытания завершены?» — спросил он, когда она закончила.
«Фаза in vitro и на животных завершена. Готовим пакет документов для подачи в регуляторные органы на первую фазу клинических испытаний.»
«Сроки?»
«Оптимистичный прогноз — начало испытаний на волонтёрах через девять месяцев. При условии бесперебойного финансирования и отсутствия бюрократических задержек.»
Финансовый директор, сухая женщина по имени Ирина, нахмурилась. «Бюджет на следующий квартал уже расписан. Ваш проект требует дополнительных вложений в оборудование для GMP-производства пробной партии.»
«Без GMP-партии не будет и клинических испытаний, — парировала Алиса, не повышая голоса. — Это не расходы, Ирина Петровна. Это инвестиции. Одна успешная молекула на поздней стадии клиники увеличивает капитализацию компании в разы. XJ-447 — именно такая молекула.»
В воздухе повисло напряжение. Алиса чувствовала его, но оно её не касалось. Она была внутри своего защитного кокона — кокона логики и неопровержимых данных. Это был её щит и её территория.
Внезапно дверь в зал тихо открылась. В проёме возникла высокая, спортивная фигура в тёмно-сером костюме, который сидел на нём как влитой. Это был Кирилл Полозов. Он вошёл беззвучно, как тень, и занял место у стены, за спиной у Резникова, демонстрируя, что он здесь не как участник совещания, а как элемент системы безопасности.
Его появление было незапланированным. Алиса почувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, оценивающий, лишённый простого человеческого любопытства. Она не дрогнула, продолжила отвечать на технические вопросы руководителя разработок о стабильности молекулы при разных pH.
Но часть её сознания, тот самый фоновый процессор, немедленно проанализировал ситуацию. *Полозов на совещании по научному проекту? Нестандартно. Причина: либо повышенный интерес руководства к безопасности разработки (маловероятно, XJ-447 не имеет явного двойного назначения), либо… его интерес к персональному составу. Ко мне?*
Совещание подходило к концу. Резников одобрил выделение дополнительного финансирования с оговорками. Алиса поблагодарила, собрала свои планшет и документы.
«Вертинская, задержитесь на минуту, — сказал Резников, когда остальные начали расходиться. — И вы, Кирилл.»
Дверь закрылась. В стеклянном аквариуме остались трое: босс, начальник безопасности и она. Тишина стала гуще.
Резников откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. «Алиса Геннадьевна, ваши результаты впечатляют. Вы — один из наших ключевых активов. И, как любой ценный актив, вы нуждаетесь в защите.»
Она молча ждала, сохраняя бесстрастное выражение лица.
«Кирилл обратил моё внимание на некоторые… аномалии в вашем цифровом следе в последнее время. Не в рабочее время, разумеется. Речь о вечерах, выходных.»
Лёд тронулся. Она медленно перевела взгляд на Полозова. Он смотрел на неё прямо, его серые глаза были пусты, как экран выключенного монитора.
«Какие именно аномалии?» — спросила она. Голос не дрогнул.
«Активное использование анонимных сетей, создание временных почтовых ящиков, нехарактерные для вас запросы в базах данных — по психофармакологии, например, — голос Полозова был ровным, будто он зачитывал отчёт о погоде. — Всё это делается грамотно, почти профессионально. Но наша система мониторинга угроз настроена на «почти». Особенно когда речь идёт о сотруднике, имеющем доступ к коммерческой тайне уровня XJ-447.»
Резников вздохнул. «Я не спрашиваю о причинах, Алиса Геннадьевна. У каждого свои демоны. Но я должен быть уверен, что эти демоны не приведут к утечке данных или к компрометации вас лично. Шантаж, давление… Вы понимаете.»
Она понимала. Они думали, что у неё проблемы — долги, шантаж, может, связь с конкурентами. Мысль о том, что её «аномалия» — это спланированная месть мужу-изменнику, им даже в голову не пришла. И это было её преимуществом.
«Мои личные изыскания не имеют никакого отношения к работе, — сказала она чётко, глядя в глаза Резникову, а затем Полозову. — Это частное исследование, связанное с… побочным проектом. Гуманитарного свойства.»
«Побочный проект, требующий знаний по токсикологии и анонимных сетей?» — мягко уточнил Полозов. В его голосе не было обвинения, лишь констатация несоответствия.
Она позволила себе едва заметную улыбку — сухую, учёную. «Знания по токсикологии помогают понять, как некоторые вещества влияют не только на тело, но и на социальные связи. Я изучаю один частный случай… распада. Чисто из академического интереса. Это помогает отвлечься.»
Она сделала паузу, давая им переварить эту полуправду. «Что касается безопасности «НекстГен» — я никогда и ни при каких обстоятельствах не использую рабочие ресурсы или информацию. Вы можете провести аудит. Моя личная активность остаётся за порогом лаборатории.»
Резников и Полозов переглянулись. Молчание длилось несколько секунд.
«Хорошо, — наконец сказал Резников. — Мы доверяем вам. Но, Алиса Геннадьевна, доверие — хрупкая вещь. Кирилл будет… присматривать. Чтобы ваши демоны не вышли за рамки личного. Для вашего же блага.»
Это был не вопрос. Это был приговор. И предложение одновременно.
Полозов кивнул, всё так же бесстрастно. «Моя задача — обеспечить безопасность компании. Иногда для этого нужно понять мотивацию ключевых сотрудников. Давайте договоримся: вы не мешаете моей работе, а я… не буду мешать вашему «академическому интересу». Если, конечно, он не пересечёт определённые границы.»
Это был намёк. Прозрачный, как стекло конференц-зала. Он знал или догадывался, что её «исследование» имеет конкретную, возможно, деструктивную цель. И он предлагал негласный сговор: он прикрывает её с точки зрения компании, а она… что она может предложить ему?
«Ваши условия кажутся разумными, — ответила она, глядя прямо на Полозова. В его глазах она не увидела ни морального осуждения, ни похоти. Лишь холодный, профессиональный интерес. Он видел в ней не жертву и не мстительницу, а потенциально интересный операционный актив. — Я ценю заботу о безопасности.»
Она собрала свои вещи и вышла из зала, чувствуя на спине их взгляды. Не страх, а азарт — холодный, острый, как лезвие. Теперь у неё был не просто план. У неё появился потенциальный союзник-наблюдатель. Или надзиратель. Грань была тонкой.
Коридор лабораторного корпуса. 12:05.
Она шла к себе, когда из-за угла появился Полозов. Казалось, он материализовался из воздуха.
«Прогуляться?» — предложил он, кивнув в сторону пожарного выхода, который вёл на узкий балкон для курильщиков.
Она молча последовала за ним. Холодный ветер ударил в лицо. С балкона открывался вид на промышленную зону — серые корпуса, трубы, запорошенные первым зернистым снегом.
Полозов достал пачку сигарет, предложил ей. Она покачала головой. Он прикурил, не спеша.
«Вы очень талантливый… исследователь, Алиса Геннадьевна, — сказал он на выдохе, глядя вдаль. — И я говорю не только о биохимии.»
Она ждала.
«Ваш «объект изучения»… муж?» — спросил он прямо, без предисловий.
Она не удивилась. Если он отследил её цифровой след, то мог легко вычислить Марка. «Да.»
«И второй объект? Молодая женщина с публичным профилем. Художница.»
«Да.»
Он кивнул, как будто поставил галочки в чек-листе. «Примитивно. С его стороны. Глупо.»
В его оценке не было сочувствия к ней. Было презрение к глупой оплошности Марка, которая создала угрозу для ценного кадра компании.
«Мои методы не затронут репутацию компании, — повторила она. — Это гарантировано.»
«О, я в этом не сомневаюсь, — он усмехнулся, впервые показывая что-то похожее на эмоцию. Короткую, сухую. — Вы действуете как снайпер. Точно, на расстоянии, без шума. Мне это… импонирует. В моей прошлой работе ценили именно такой подход.»
Она поняла. Он бывший силовик. Возможно, ФСБ или что-то подобное. Человек, для которого этика — понятие растяжимое, а результат и чистота операции — нет.
«Зачем вы мне это говорите?» — спросила она.
«Чтобы установить параметры. Вы хотите разобраться с проблемой. У меня есть ресурсы — информация, доступ, иногда люди. Я могу сделать вашу операцию чище и эффективнее. В обмен…» Он сделал паузу, докурил сигарету, раздавил окурок. «В обмен, если мне когда-нибудь понадобится ваш экспертный взгляд на какую-нибудь… субстанцию, или на то, как она может подействовать в той или иной среде, вы предоставите его. Конфиденциально.»
Он предлагал сделку. Её знания в обмен на его возможности. Не помощь. Симбиоз.
Она взвесила предложение за секунду. Риск — стать обязанной, быть под наблюдением. Выгода — колоссальное усиление её возможностей. Возможность наносить удары, которые она одна нанести не смогла бы.
«И Резников?» — уточнила она.
«Антон знает, что я «присматриваю». Он не знает деталей. И не должен. Для него вы — ценный учёный с временными личными проблемами. Для меня вы — потенциальный оператор. Выбор за вами.»
Ветер свистел в перилах балкона. Снежная крупа секла лицо. Алиса чувствовала, как граница между её старым миром и новым, тёмным, но эффективным, проходит прямо здесь, на этом грязном балконе.
«Я принимаю ваши условия, Кирилл…?»
«Полозов. Кирилл — достаточно.»
«Хорошо, Кирилл. Первая задача: мне нужна вся финансовая и юридическая информация по галерее «Вертикаль». Кредиторы, контракты, незакрытые обязательства. И всё, что есть на Викторию Ланскую. Не только соцсети. Образование, связи, возможные компрометирующие истории из прошлого.»
Он кивнул, как будто она попросила принести кофе. «К вечеру будет готово досье. Куда доставить?»
«Я создам зашифрованный канал. Пришлю данные для доступа.»
«Разумно.» Он повернулся, чтобы уйти, затем обернулся. «И, Алиса Геннадьевна… не увлекайтесь самодеятельностью с психотропными веществами. Это грязно и следы остаются. Если понадобится оказать… физиологическое воздействие, у меня есть более изящные решения.»
Он ушёл, оставив её одну на балконе с ледяным ветром и осознанием того, что её личная война только что перешла на новый, профессиональный уровень. У неё появился штаб. И её штабом руководил бывший офицер, для которого человеческие жизни, вероятно, были просто единицами в оперативном плане.
Она посмотрела на свои руки в тонких кожаных перчатках. Руки, которые создавали лекарства от смерти. Теперь они, пусть и опосредованно, будут управлять инструментами для причинения боли.
В груди не было ни сомнения, ни угрызений совести. Была лишь кристаллизация. Превращение хаотичной боли в холодный, алмазный алгоритм.
Она вошла обратно в тёплый, стерильный коридор. Её телефон вибрировал. Уведомление из временной почты. Ответ от «Эрика Шульца» для Вики.
Алиса открыла письмо, идя по коридору.
«Уважаемая Виктория,
Ваше эссе многообещающе, хотя и грешит излишней эмоциональностью. Искусство — это не исповедь, это структура. Что касается работ… третья и пятая показывают потенциал. Но они вторичны. Чувствуется влияние Базелица и раннего Кабакова. Вам нужно найти СВОЙ голос. Это сложно. Большинство сходит с дистанции.
Предлагаю испытание: создайте одну работу. Без цвета. Только чёрное и белое. Формат не менее 2х2 метра. Тема: «Тишина после лжи». Срок — две недели. Пришлите фото. Тогда поговорим о Берлине серьёзно.
Э.Ш.»
Идеально. «Тишина после лжи» — это психологическая мина. Вика будет ломать голову, вкладывать душу, свяжет тему со своей ситуацией с Марком. Она будет измотана, эмоционально истощена. И всё это — ради призрачного шанса.
Алиса отправила краткий ответ Кириллу в новом, защищённом мессенджере: «Канал установлен. Первое задание для Ланской уже в работе. Начинаем с психологической обработки. Жду досье.»
Ответ пришёл почти мгновенно: «В 18:00. Не опоздаю.»
Она остановилась у двери своей лаборатории. Из-за неё доносился привычный гул приборов. Её царство порядка. Теперь у неё было два царства. И в обоих она была королевой.
Она глубоко вдохнула, отстроив лицо в привычное выражение сосредоточенного спокойствия, и вошла внутрь. Надо было проверять данные масс-спектрометрии. В её мире ещё оставались вещи, которые имели значение. Вещи, которые лечили, а не калечили.
Но по краям сознания, чётко и ясно, уже выстраивались контуры новой, тёмной реакции. И катализатор для неё — холодный, циничный профессионализм Кирилла Полозова — был уже внесён в колбу. Оставалось наблюдать и управлять процессом.
Фаза одиночной разведки закончилась. Начиналась фаза контролируемого, усиленного удара.
продолжение следует...