Не так страшен оказался этот перелёт: Илларион инстинктивно вжался в грубые ковровые седла, зажмурился, чувствуя, как желудок предательски

Не так страшен оказался этот перелёт: Илларион инстинктивно вжался в грубые ковровые седла, зажмурился, чувствуя, как желудок предательски проваливается в бездну, оставляя за собой пустоту. Мир превратился в рёва ветра, скрежет чешуи и бешеное биения собственного сердца. Но потом, преодолев животный страх, он заставил себя открыть глаза.

И перестал дышать. Под ними, на бархате чёрной ночи, как развёрнутая диковинная гравюра из серебра и огня лежала, светилась фонарями Москва. Не город, а узор, сон ювелира. Отблески бесчисленных окон и фонарей сплетались в причудливые, мерцающие паутины магистралей и переулков. Окружная дорога, МКАД, светилась тонким, бледным обручем, опоясывающим это светящееся чудо. Дома, небоскрёбы, знакомые силуэты, всё стало игрушечными коробочками, аккуратно расставленными на тёмном поле. Машины казались крошечными бусинками, ползущими по блестящим ниткам-дорогам. А выше над головой только бархатная, густая тьма неба, усыпанная нестерпимо яркими, невиданно близкими звёздами. Которые ясно сверкали, словно до них можно легко дотянуться рукой, сорвать с бархата неба и положить в карман.

— Красиво… — прошептал он, но слова тут же сорвались и унеслись сокрушающим все порывом ветра, растворившись в бескрайнем просторе неба.

Сквозь гул в ушах, Илларион почувствовал, как хватка жены на его одежде чуть ослабла. Дыхание любимой стало не таким частым.

— Не так уж и страшно, — выдохнула она ему прямо в ухо, в голосе, хоть и сдавленном, не чувствовалось паники. Ощущалось изумление.

Мужчина чувствовал, как дрожь, сотрясавшая её тело, начала меняться. Не утихать, а преображаться. Сотрясающая тело агония страха сменялись возбуждением восторга. Женщина смотрела вниз, и Илларион, не видя лица, был уверен, на нём теперь тот же немой трепет от открывшегося вида, что и у него.

Москва под ними медленно преображалась, превращаясь из карты в огромный, светящийся ковёр. Горыныч, набрав высоту, парил, ловя восходящие потоки тёплого воздуха. Его полёт стал плавным. Все находящиеся на спине дракона, чувствовали каждое движение его могучего тела под собой, лёгкий крен при развороте, упругий толчок мышц при редком, размеренном взмахе крыльев, который отдавался по всему телу глухим, мощным эхом.