Вольер стоял пустой. Слишком пустой. Мы, по негласному сговору, делали крюк через проход между забором и гостевым домиком, лишь бы не проходить мимо этой решетчатой тишины. Она звенела громче любого лая. Особенно тяжело это давалось Алине.
Моя приемная дочь, которая с Диком – огромной, мудрой немецкой овчаркой – разговаривала больше, чем с людьми в первые, самые трудные свои годы у нас. Он был ее якорем, ее защитником, ее немым исповедником. Теперь его не было, и в ее глазах стояла та же пустота, что и в вольере.
Прошло больше месяца. Осенние листья, которые раньше Дик весело гонял, теперь грустно шуршали под ногами, никем не потревоженные. Мы молчали о нем, но его тень была в каждом углу.
Все изменилось в один дождливый октябрьский вечер. Алина сказала, что нашла собаку, показала фото. Помесь овчарки, но какая-то… угловатая, худющая. Шерсть в грязных комьях, ребра проступали наружу, а во взгляде читалась такая вселенская усталость и опаска, что сердце сжалось.
«Она несколько месяцев у помойки у магазина живет, – тихо сказала Алина, не поднимая глаз. – Ее, наверное, выбросили. Я... я не могла пройти мимо. Ее скоро привезут, если ты разрешишь. Ты же согласна? ». Вскоре собаку привезли..
Собака не рычала, не виляла хвостом. Она просто замерла у порога, будто ожидая пинка или крика. Мы накормили ее. Она ела, зажмурившись, с жадностью и в то же время со страхом, оглядываясь. Алина сидела рядом и гладила ее.
«Джессика, – прошептала дочка. – Назовем ее Джессика. Это значит... сильная , смелая , добрая и спокойная.
Первые дни Джессика была тенью. Передвигалась по двору бесшумно, забивалась в угол, вздрагивала от резкого звука. Казалось, она старалась занимать как можно меньше места, быть невидимкой.
Но у этой тени был голос. Оглушительный, глубокий, раскатистый лай настоящей охранной овчарки, который она издавала, заслышав шаги у калитки. От этого контраста – ее жалкой фигуры и могучего голоса – становилось одновременно смешно и горько.
Мы не торопили ее. Джессику поселили в вольер и теперь мы не делали крюк. Алина уже не плакала, а смотрела на него задумчиво.
А потом в Джессике что-то щелкнуло. Видимо, она окончательно поверила, что здесь тепло, сытно и ее не прогонят. Из тихой тени она превратилась в ураган. Не в злой, а в радостный, несуразный, невероятно игривый ураган.
Теперь во дворе ничего не лежало «правильно». По ее собачьему мнению, конечно. Мои галоши обязательно оказывались на ее лежанке. Резиновый садовый сапог – под кустом роз. Рукавица – торчала из-под крыльца. Алина , смеясь, искала по всему участку свои перчатки, которые Джессика торжественно приносила и складывала в свою «коллекцию» на коврике.
Однажды утром я выглянула во двор, Алина играла с Джессикой. И вдруг Джессика, увидев старый потрепанный мяч Дика, забытый в углу, помчалась к нему. Она выкатила его лапами, схватила зубами и с гордым видом принесла Алине, заглядывая ей в глаза и виляя хвостом-метлой.
Алина взяла мяч, а потом неожиданно бросила его – не в сторону вольера, а на солнечную лужайку. Джессика с радостным воплем помчалась в погоню.
Вольер все еще стоит там. Он больше не пустой. В нем лежит та самая рукавица, старый мяч и погрызенная сосновая шишка – первые «трофеи» новой жизни. Жизни после тишины.
Дик навсегда останется в нашей памяти лучшим, самым верным другом. Но теперь у нас есть Джессика. Не на замену. Нет. А как новая, непростая, но такая искренняя глава в нашей истории. Со своим грозным лаем, воровством галош и бездной благодарности в умных, наконец-то спокойных глазах. И ее имя, выбранное Алиной, оказалось пророческим. Она и правда очень сильная и добрая. И еще Джессика просто у нас есть, чтобы вылечить наше молчание своим шумным, неловким, собачьим счастьем.