В тот день, когда её телевизор, старый «Рубин», пророчески хрипнул перед смертью, а сосед снизу начал долбить в стену с маниакальным постоянством метронома, Антонина Степановна отправилась в царство индийских грёз. Не по своей воле, нет. Её туда затянуло, как засасывает в чёрную дыру незакреплённую тряпку.
Всё началось с одной случайной серии про девушку Сону, которая страдала так изысканно, что даже борщ Антонины Степановны, кипевший на плите, впал в меланхолию. Героиня плакала бриллиантовыми слезами под мелодию, способную вывернуть душу наизнанку. Плакала, когда её обманывали. Плакала, когда ей признавались в любви. Плакала, просто глядя на закат размером с паузу между двумя пенсионными индексациями. И Антонина Степановна, бухгалтер на пенсии, чья жизнь последние десять лет измерялась квитанциями от ЖКХ и остывающим чаем, подумала: вот это драматургия. Вот это темп. У нас бы это всё в одной серии скомкали, а тут – целых двадцать минут на одну слезинку.
Но это был лишь берег океана. За Соной последовал её злой двойник, за ним – коварный свёкр с усами, достойными отдельного камео, потом – заблудившийся в сюжетных хитросплетениях брат-близнец, а там и мистическая бабушка, знавшая тайну перерождения.
К концу первой сотни серий квартира Антонины Степановны претерпела метаморфозы. Пылесос «Сатурн», и без того страдавший одышкой, окончательно сдался под слоем пыли, образовавшим замысловатый узор, похожий на карту кармы персонажей. Календарь на холодильнике застыл на октябре прошлого года – зачем земное время, когда в Мумбаи только начинается свадебный сезон длиною в триста серий? Даже кот Мурзик, обычно созерцавший точку в углу с философским безразличием, шевелил усами в такт завываниям саундтрека.
Сосед-антихрист снизу, он же Владимир Петрович, пришёл выяснить, почему у него второй день в унитазе резонирует жалостливая индийская флейта. Застав Антонину Степановну в халате цвета заката над Гангом, с глазами, горящими фанатичным блеском, он отступил. Её взгляд говорил: ты – всего лишь ничтожная помеха на пути Раджа к искуплению грехов прошлой жизни. Отойди и не мешай прозрению.
Она начала говорить цитатами. Как-то раз сыну по телефону сказала:
— Сынок, сходи за хлебом, — и помни: истина, как и хороший чай, раскрывается не сразу.
Сын, Валера, философ в засаленных трениках, чей ковчег-гараж был царством изоленты и здравого смысла, лишь хмыкнул в ответ:
— Мать, у тебя там в голове уже не нейронные связи, а сценарий на четыре тысячи серий скрутился. Проветрить не помешало бы.
Но Антонина Степановна уже не слышала. Она жила в параллельной реальности, где каждая бытовая проблема решалась с пафосом эпического полотна. Разбитая чашка была не чашкой, а горькой чашей судьбы, испитой до дна. Очередь в поликлинике превращалась в испытание духа перед лицом кармического воздаяния. А кастрюля с пригоревшей кашей намекала на тщетность мирских усилий, ибо огонь страсти испепеляет всё на своём пути.
Её надежда досмотреть сериал до конца была бледной и желтоватой, как этикетка на старой банке с вареньем, забытой на антресолях. Но упорство в ней было такое, какое бывает у дворовой кошки, которая пятый день караулит одну и ту же мышиную нору, свято веря в грядущий пир.
И вот, в один обычный вечер, когда на экране Сона в пятисотый раз отвергала злодея, случилось чудо. Электричество во всём доме отключили за долги.
Воцарилась тишина. Тягучая, густая, непривычная. Антонина Степановна сидела в темноте, и её мозг, перегруженный четырьмя тысячами серий, наконец, сделал паузу. В этой абсолютной, давящей тишине её пронзила одна простая и страшная мысль:
«А ведь хлеб-то Валера так и не купил».
В серванте, в полной темноте, едва слышно резонировал хрусталь. На кухне тихо шипел, наконец-то остывая, забытый борщ. Экзистенциальный кризис случился уже не у тараканов, а у самой Антонины Степановны. Она молчала. Молчала так громко, что даже сосед-антихрист снизу прекратил долбить в стену, прислушиваясь к непривычной тишине из вселенной, которая, кажется, наконец сделала паузу для рекламы перед следующим перерождением.