Кухня
На фронт я ушёл добровольцем, хотя первые месяцы войны меня не хотели брать, было плохое зрение, я носил очки с толстыми линзами. Само собой ни в какую боевую часть меня не направили, поставили помощником повара. Заготавливал дрова, приносил со склада крупу, из озера воду, резал хлеб, который сушили на крышке полевой кухни. Мы кормили госпиталь и бойцов, части которых вывели в тыл на переформирование. Я не однократно подходил к своему командиру с просьбой отправить меня в бой, но он всё время отказывал со словами: «Куда тебе с таким зрением, здесь от тебя толку больше будет». В его словах была правда. Как-то я выпросил винтовку у бойца, просто, чтобы попробовать прицелиться. Сосна, которую я выбрал в качестве мишени, даже на расстоянии ста метров выглядела для меня размытым пятном, и это в очках. Мне было страшно представить, что бы произошло, потеряй я своё второе зрение. Был бы беспомощным как заяц попавший в петлю. Кстати о зайцах. Грохот боёв заставил животных уйти с их родных мест. Где мы находились, было много зайцев, вся местность была ими исхожена. Я был родом из деревни, умел ставить силки, тобишь петли. Выпросив у начальника тыла несколько метров проволоки, принялся их изготавливать. Посмеивались надо мной бойцы, но до поры до времени. В первую же ночь в мои петли попали четыре зайца. Я их сам освежевал и передал повару. Тот сказал: «Тебе большое спасибо скажут!». Для тяжелораненых он приготовил бульон. Тщательно отделив мясо от костей, смешал его с кашей, это тоже для раненых. Кости пошли на вторую варку уже для бойцов. Всем всё нравилось, меня хвалили, но нашёлся один боец, который мне завидовал. Взяв свою винтовку, он ушёл в лес, где добыл лосиху с телком. Гордый привёз на санях гору мяса, но его арестовали, больше мы его не видели.
Весной 1942 года, кажется, это был апрель, наша тыловая часть расположилась в развалинах старой барской усадьбы. Трудно было сказать, война ли её довела до такого состояния или человек. Мы жили в сыром подвале, на первом этаже был госпиталь. Если можно так выразиться, рабочий день у нас начинался в шесть утра. Из-за отсутствия рядом водоёма, воду нам привозили в большой бочке, она была на вес золота. Я и здесь попытался ставить петли на зайцев, но большого успеха не было, хотя повар отдавал мне очистки картофеля или моркови для приманки. Не шёл толком заяц, хоть что с ним делай! И тут удача! Один из бойцов, который был в охранении, сообщил, что видел барсуков, половодье выгнало их из нор на возвышенность. Было принято решение идти на охоту, отрядили мне в помощь двух недолечившихся бойцов. ДОбыли мы тогда с десяток животных. Я натопил жиру, хотя какой он может быть весной. Но что есть, то есть. Для дОбычи барсуков я использовал заячьи петли, слегка их доработав, стрелять в тылу категорически запрещалось.
Рано утром, ещё только едва рассвело, я пошёл проверять свои охотничьи угодья. Вынимая барсука из петли, услышал шум в кустах. Спрятавшись за деревом, вглядывался в сумерки. На полянку вышли немецкие солдаты, человек двадцать. Они были осторожны, смотрели во все стороны, держа оружие наготове. Тропой я вышел к своим и поднял тревогу. Все кто могли держать оружие, заняли оборону. Немцы набросились на нас как лисы страдающие бешенством. Я видел злобный оскал на лицах солдат. Чего они ожидали, не знаю, но мы хорошо их встретили! Дружный огонь винтовок и трёх автоматов заставил их отступить. Через несколько минут из штаба полка прибыли автоматчики, они устремились в лес, мы слышали перестрелку. Вернувшись, бойцы привели трёх пленных немцев. Сообщили, что в лесу ещё десяток мёртвых лежат. Смехом посоветовали повару их приготовить, тот ответил, что у него столько дуста нет. За тот бой я получил единственную награду за всю войну – Орден Красной Звезды.
Директор школы
Я родился в городе Львов в декабре 1910 года. Моё рождение прошло с осложнениями, при родах акушерка сломала мне левую ногу, которая срослась неправильно, поэтому я всю оставшуюся жизнь таскал её за собой как обузу. Несмотря на травму, я окончил педагогический институт и был направлен в обычную городскую школу помощником директора. Работы было немного. Проверял документацию учреждения, журналы учителей, табели успеваемости учеников.
В 1939 году Львов стал Советским. Помню, как учительский состав разделился надвое. Кто-то это приветствовал, кто-то был против. Меня политика не интересовала совсем. Я был рад, что со своей проблемой я нашёл работу.
Война коснулась лично меня в начале июля 1941 года, до этого я не придерживался каких либо партий, а уж убереги меня Господь, Советской власти. Школу закрыли уже полгода как, немцы запрещали что-либо там преподавать, хотя до этого поддерживали обучение. Директор школы пропал, учителя гадали, где он может быть, но какой-либо информации о нём не было.
Запрещай или нет, но дети стремились к учёбе. Я в своё время смог перенести бОльшую часть школьной библиотеки к себе домой. Мальчишки и девчонки класса пятого, и постарше, приходили ко мне, прося ту или иную книгу. Дождался! Меня арестовали. Больше двух месяцев я провёл в подвале местной тюрьмы. Били, обливали холодной водой, пытались выяснить, служу ли я Красной армии. Мне сказать было нечего, я никому не служил. Отпустили, что вызвало удивление у моих коллег по школе.
Полной неожиданность для меня был вечерний визит моего бывшего директора школы. Он был одет по-военному, но без знаков отличия. По-хозяйски расположившись в кресле, в котором любила сидеть моя покойная мама, он начал допрос.
- Где классные журналы? - спросил он, подкуривая сигарету.
- Так сожгли всё, пан директор! Давно сожгли! – отвечая, я стал заикаться, так как директор был с оружием.
- Врёшь!!! Знаю, к тебе всё перенесли!
- Книги да. Меня арестовали, все книги забрали. Посмотрите на полки, они пустые.
- Плевать на книги, мне журналы с фамилиями учеников нужны.
- В школе остались, мне они зачем?!
- Опять врёшь. Один из тех, кто помогал, сказал, что и журналы к тебе перенесли.
- Ищите. Врать, мне смысла нет.
Три часа шёл обыск в моей квартире. Полицаи ломали перегородки между комнатами, поднимали полы, рушили мебель, но ничего не нашли.
Сидя в разрушенной квартире, я плакал. Плакал как маленький ребёнок. То, что искал пан директор, игрушкой не было. Школьные журналы с фамилиями учеников могли указать кто из них еврей, а с тем народом немцы очень плохо поступали. Несколько журналов я положил за балку в подвале своего дома, остальные передал старшим ребятам, с наказом, чтобы их надёжно спрятали.
В самом конце августа 1944 года в город вошла Красная армия. Люди ликовали! Машины и танки были в таком количестве цветов, что людей на них видно не было. На третий день меня вызвали в отдел контрразведки. Больше шести часов длился допрос, сам не знаю почему, но о директоре школы я умолчал. Вечером ко мне пришёл Горецкий, он учил детей математики.
- Ты чего про директора не рассказал?! – начал он разговор с вопроса.
- А ты откуда знаешь, что я рассказал, а что нет?
- Знаю!
- Боюсь я, а вдруг живой!
- Иди, расскажи.
- Завтра пойду.
Не пошёл я ни завтра, ни через неделю, ни через месяц.
Прошло два года, меня откомандировали с проверкой в сельскую школу, как в народе говорится к чёрту на кулички. Встретил меня один из учителей.
- А что, сегодня занятий нет? – спросил я, видя, что школа пустая.
- У директора родственница умерла, сегодня хоронят, он выходной ученикам объявил. Скоро будет.
Я расположился в пустом кабинете, чтобы не терять времени зря, накидал на листе бумаги план проверки. Через полчаса после моего прибытия, дверь открылась. Вошёл сгорбленный старик с большой бородой, шаркая ногами, он прошёл за стол, сел на стул и закурил.
- Я с проверкой к Вам приехал. Мне нужны классные журналы, списки учеников, чтобы точно знать, сколько их у Вас учится.
- Я распоряжусь, - директор школы пригладил бороду и тут я чуть не подпрыгнул – это был мой директор школы, который при немцах требовал от меня того же.
Пытаясь сохранить спокойствие, я стал просматривать принесённые журналы. Даже делал себе в блокноте пометки, рука дрожала. Извинившись, сославшись на здоровье, директор вышел из кабинета. Я выждал минут десять, а потом бросился к машине, которая меня привезла. «В милицию местную нам надо!» - крикнул я водителю. Нашли мы такую, там я рассказал, что их школьный директор в войну был полицаем. Не сразу, но мне поверили. Директора задержали, когда он на подводе уже подъехал к большаку.
Через три дня меня вызвали в особые органы. В кабинете перед следователем сидел побритый директор. Я его опознал, рассказал, что о нём знаю. Меня отпустили, а что стало с моим бывшим начальством, не знаю до сих пор.
Долг
Весеннее солнце топило снег, делая дороги, да что там, тропинки, не проходимыми. Пожилой мужчина с седой бородой едва передвигал ноги, когда подходил к посту полицаев на окраине села. В руках у него была дырявая от старости котомка, из которой даже краюха хлеба вывалится, полицаи досматривать его не стали.
- Куда, старик, идёшь? – спросил полицай, жуя шкурку солёного сала.
- Сына ищу. Сказали, его в село увезли, - отвечая, старик опустил голову, глядя себе под ноги.
- А кто он?
- Народ сказал партизан.
Полицай поперхнулся.
- Тогда зря идёшь, его, наверное, уже повесили.
- Быстрый суд у немцев! – прошептал старик.
- А как по-другому?! А нас когда партизаны в лесу убивают? Это правильно? – спрашивая, полицай перестал жевать.
- Конечно правильно! Вы ведь против своего народа пошли.
- А где мой народ? Тот, который зерно колхозу сдавал?
- А твоя семья, сколько сдала? – спросил старик.
- А нисколько, мы три года не пахали и не сеяли. Надо оно нам?
- Так чем жили? – спрашивая, старик выпрямил спину, теперь он казался гораздо выше.
- А с вас бедноты что-то имели, - полицай рассмеялся, выплёвывая свиную шкурку изо рта, - вы нам ещё и должны.
- Так я долг принёс, - старик протянул свой мешок полицаю, тот заглянул внутрь, там лежала граната без кольца, - выходит мы в расчёте!
Трёх полицаев раскидало в стороны. Один из них попытался подняться, но не вышло, осколки изрешетили всю его грудь. Старик лежал на спине неподвижно, его открытые глаза смотрели в небо, может он там видел сына.
Каша
Мне случай один запомнился, случился он в сорок четвёртом году, если память не подводит. Наши разведчики пятерых немцев пленили, двое из них были офицерами. Офицеров в штаб увезли, а трое солдат в роте остались. Сидели под берёзой, спокойно ждали своей участи.
Время обеда. Приехал повар Коломин, он полевой кухней заведовал, раздачу начал. В конце очереди бойцов те три немца стояли, в руках котелки, есть-то всем охота.
- Этим тоже надо? – спросил Коломин младшего лейтенанта, который присутствовал при раздаче пищи.
- Как и нам, - ответил тот.
- Я бы им воды не дал! – Коломин постучал ковшом о край бака.
- Приказ слышал? – переспросил младший лейтенант.
- Слышал, - в голосе повара было недовольствие, но что делать.
В котелки немцев упала густая каша, сверху на неё Коломин положил по куску хлеба.
- Данке, - сказал один из немецких солдат, другие промолчали.
- Я твоё «Данке» …, - вскипел повар.
- Тише, тише! – остановил его младший лейтенант, протягивая свой котелок.
- А чего он…? – повар кипел как его котёл.
- Спасибо он тебе говорит.
- Мне его спасибо ни к чему!
Через неделю немецких солдат увели в составе колонны военнопленных в сторону железнодорожной станции.
1959 год сын Гельмута, бывшего солдата вермахта, приехал в гости к родителям. Мама приготовила кашу, которая так нравилась его отцу.
- Почему каждый раз, в твой день рождения, именно в этот день, нужно готовить эту кашу?! – спросил сын.
- А потому что именно в этот день меня накормили ею русские.
Три минуты боя
Я попытался поднять голову, но будто чья-то рука прижимала её к земле.
- Лежи, Гоша, - сквозь стрельбу и разрывы снарядов услышал я.
Скосив глаза, увидел младшего сержанта Костылина, он лежал совсем рядом со мной.
- Ты чего? – спросил я.
- По ногам попало, правую не чувствую совсем.
- Я перевяжу.
- Лежи, говорю.
Память восстанавливалась. Я вспомнил, что по команде ротного мы поднялись в атаку, может шагов двадцать я успел сделать, как прилетела мина. Дальше всё, пустота, а ведь всего три минуты прошло.
- Со мной чего? – спросил я.
- Видимо контузило крепко, а так целый, - ответил Костылин.
Собравшись силами, я придвинулся к бойцу. От его правой ноги остались только ошмётки. Разорвав зубами перевязочный пакет, я перевязал левую ногу, к правой даже не прикасался, ей мне нечем было помочь. Через полчаса подоспел наш санитар Саша. Помахав головой, он перетянул правую ногу Костылина шнурком, потом осмотрел меня.
- А теперь, ребятки, до дома! – сказал он и стал тащить Костылина к нашей траншеи, я полз сам, насколько было возможно, помогал санитару.
В госпитале мы лечились вместе. Правую ногу Костылину ампутировали, левую спасли. Со службы нас списали в один день. Я уехал в родную Пензу, а он домой в Москву. На прощание обнялись, обменялись адресами.
В 1956 году я решился на путешествие. Купив билет до Москвы, комкал в руках бумажку с адресом Костылина.
Москва встретила меня гудками машин, стуком колёс трамваев, свистками постовых милиционеров. Добравшись до дома Костылина, встретился с его родителями. Новости, те, что они мне рассказали, были нерадостными. В 1954 году мой товарищ вместе с такими же инвалидами войны организовали швейную артель. Перешивали старые пальто на новый лад, послевоенным модницам укорачивали платья. Всё шло хорошо, пока не поступил заказ из армии на пошив солдатских верхонок. Тех самых с отдельным указательным пальцем. Вместо заявленного размера артель шила меньшие, остатки материи продавалась на рынке. Костылина арестовали и судили, последнее его письмо родители получили больше полугода назад. Что с ним и как, никому было не известно.