Море в тот день было слишком спокойным.
Такое спокойствие всегда обманывает.
Эскадра шла устало. Не как хищник — как процессия. Корабли, перегруженные углём, с ржавыми шпангоутами, с экипажами, которые уже не верили ни в поход, ни в тех, кто их сюда послал. Полмира за кормой — и ни одного ответа на главный вопрос: зачем.
Когда японцы открыли огонь, стало ясно сразу: это не бой. Это приговор.
Снаряды ложились точно. Связь рвалась. Приказы терялись.
Адмирал Рожественский был ранен — и вместе с ним была ранена сама идея управления. Флагман горел. Матросы тушили пожары ведрами, как тушат не корабль — а надежду.
Цусима длилась меньше суток.
А последствия — десятилетиями.
Когда в Петербург пришла весть, сначала было молчание. Потом — недоверие. Потом — злость. И наконец то самое чувство, от которого государства не оправляются: стыд.
Люди ещё выходили на работу. Поезда ещё ходили. Газеты ещё печатались. Но внутри что-то сломалось. Не у рабочих — у всех.
Если флот можно уничтожить так легко,
если адмиралы не знают, что делать,
если царь далеко и молчит —
то кто вообще здесь управляет страной?
Через несколько месяцев по тем же улицам, где читали телеграммы о Цусиме, пойдут толпы. С иконами, с лозунгами, с гневом и страхом. Их будут называть «мятежниками», но это будет неправдой. Они будут людьми, которые перестали верить.
Цусима не вызвала революцию.
Она её разрешила.
После неё стало можно сомневаться.
Можно не подчиняться.
Можно спрашивать: а вы точно знаете, что делаете?
Империи умирают не от выстрела.
Они умирают в момент, когда тишина после поражения становится громче любой канонады.
И вот главный вопрос, который так и не был задан вслух в 1905 году:
если государство проигрывает войну — имеет ли оно право требовать верности?
Этот вопрос и стал началом конца.
