В селе Мокрово Илью знали все. И не потому, что он был героем труда, мастером на все руки или человеком редкой доброты. Нет. Его знали потому, что он был балабол. Причём балабол образцовый, с фантазией, размахом и внутренней уверенностью, что его слушают не зря.
Сам Илья считал себя мужчиной особой породы. Высокий, плечистый, голос громкий, походка размашистая, он входил в любое помещение так, будто там его давно ждали. Работал он понемногу везде: где тракториста подменить, где забор поставить, где сено помочь убрать. Работал неплохо, но недолго. Как только начинались разговоры про ответственность, Илья сразу находил более «перспективное направление».
Зато говорить он умел часами. Особенно любил рассуждать о женщинах и о том, как у него всё будет, когда он наконец женится.
— Я, мужики, не такой, — заявлял он, сидя на лавке у магазина. — Я свою бабу сразу правильно поставлю. У меня жена будет знать своё место.
Мужики переглядывались, кто-то усмехался, кто-то поддакивал ради смеха.
— И как же это? — лениво спрашивал Семён, закуривая.
— А вот так! — оживлялся Илья. — Будет ползать передо мной и пятки целовать. Потому что я мужик. Я глава семьи. Я сказал, она сделала.
— Прям ползать? — хохотала продавщица Галя из окна магазина. — Ты, Илюха, хоть сам понимаешь, что несёшь?
— А что? — не смущался он. — Женщина любит сильного. А сильный — это я.
Он говорил это с таким видом, будто уже имел за плечами десяток счастливых браков и целую армию покорных жён. На деле же Илье было сорок два, а жил он с матерью, Анной Павловной, женщиной тихой, но с характером. Именно она была в их доме главной, хотя Илья этого упорно не замечал.
Анна Павловна стирала ему носки, готовила, напоминала про работу, про долги, про врачей. А он принимал это как должное и при этом продолжал рассказывать всем подряд, как будет «строить» жену.
— Ты бы сначала от матери съехал, — говорила соседка Зинаида. — А потом уже пятки требовал.
— Это временно, — отмахивался Илья. — Женюсь, всё будет по-другому.
Женщины в Мокрово Илью знали и сторонились. Кто-то смеялся, кто-то крутил пальцем у виска, кто-то прямо говорил:
— С таким языком ты только сам себе невеста.
Но Илья не унывал. Он был уверен: его время просто ещё не пришло. И вот однажды в селе появилась Марина.
Марина была не местная. Приехала к тётке пожить, «подумать о жизни». Городская, ухоженная, с короткой стрижкой и взглядом таким, что сразу было понятно: перед ней лучше не распускать язык. Но Илью это не остановило. Наоборот, раззадорило.
— Видали? — шептал он мужикам. — Вот такую я и возьму. С характером. Чтобы потом сломать и наслаждаться.
— Ты, Илюха, осторожнее, — хмыкал Семён. — Эта тебя сама перекрутит.
— Меня? — Илья смеялся. — Да я таких одной левой прижму.
Он начал ухаживать за Мариной показательно, со всем набором деревенского кавалера: цветы с огорода, комплименты, рассказы о том, какой он «настоящий мужчина». Марина слушала, улыбалась, иногда задавала вопросы. Илья принимал её молчание за восхищение.
— Она просто скромная, — объяснял он. — Знает, что со мной шутки плохи.
Когда через полгода он объявил, что женится, деревня ахнула.
— Да ладно! — не верили. — Маринка что ли согласилась?
Илья ходил гордый, как напыщенный индюк.
— Вот увидите, — говорил он. — Скоро будете смотреть и завидовать. Моя жена передо мной на коленях будет ползать.
Свадьбу сыграли шумную. Не потому что Илья так уж хотел, просто Марина сказала:
— Если уж женимся, давай без позора.
Илья понял это по-своему, как подтверждение собственного величия.
Он ходил по селу за неделю до торжества, как глашатай.
— Женюсь! — сообщал всем, даже тем, кто не спрашивал. — Последний холостяк пал. Теперь посмотрим, кто тут главный мужик.
Мужики усмехались, бабы переглядывались. Анна Павловна молчала, но лицо у неё было такое, будто она провожает сына не в ЗАГС, а в армию. и не уверена, что вернётся прежним.
На свадьбе Илья был особенно разговорчив. Тосты говорил длинные, с философией.
— Женщина, — вещал он, покачиваясь с рюмкой, — как вода. Куда русло направишь, туда и потечёт.
Марина в это время спокойно ела салат и иногда улыбалась. Гости переглядывались: кто-то ждал, когда она его осадит, но Марина молчала. Илья принял это за смирение.
— Видали? — шепнул он Семёну. — Уже понимает.
После свадьбы они поселились в доме Марины. Илья объяснял всем, что это временно.
— Пока свой дом не построю, — говорил он. — А там всё по уму будет.
На деле же ему просто было удобно: у Марины была горячая вода, нормальная печь и порядок, который почему-то держался сам собой.
Первые дни Илья вёл себя осторожно. Присматривался. Ждал момента, когда можно будет «включить главу семьи». Марина же жила так, будто ничего не изменилось: вставала рано, делала свои дела, работала удалённо за ноутбуком. Илью это немного смущало.
— Ты бы это… — начинал он. — По-женски что ли…
— Это как? — спокойно спрашивала Марина.
Илья терялся. Он знал, как должно быть в теории, но на практике как-то не складывалось.
Первый конфликт случился из-за носков. Илья, как обычно, разбросал их по дому. Марина собрала, положила в таз и сказала:
— Постираешь вечером.
— В смысле? — удивился он. — Это ж женское дело.
Марина посмотрела на него внимательно, как врач на странный симптом.
— С чего ты взял?
— Ну… — замялся Илья. — Так всегда было.
— У кого? — уточнила она.
— Ну… у всех.
— У нас так не будет, — сказала Марина и ушла.
Илья сидел на диване с тазом носков и чувствовал, что что-то идёт не по плану. Но решил: это мелочи. Главное, поставить рамки.
На следующий день заявил:
— Я муж. Значит, ты должна меня уважать.
— Я и так уважаю, — ответила Марина. — Пока есть за что.
Это «пока» его насторожило. Марина не спрашивала разрешения, не отчитывалась. Не суетилась вокруг него. Она не ползала перед ним. Даже не намека не было, что ее можно заставить ползать перед мужем.
Илья начал нервничать.
— Ты вообще понимаешь, кто в доме главный? — как-то спросил он.
— Конечно, — ответила Марина. — Тот, кто знает, где лежат документы и сколько денег на карте.
Илья замолчал. Документы он видел один раз на свадьбе. Деньги… ну, как-то не вникал.
Постепенно произошло страшное: Илья стал делать то, чего никогда раньше не делал. Он начал… помогать.
Сначала случайно, потом регулярно.
Однажды Марина сказала:
— Пол помой, пожалуйста. У меня созвон.
Илья хотел возмутиться, но она уже надела наушники. Он постоял, подумал и помыл. И заметил, что мир не рухнул.
Через неделю он уже сам выносил мусор. А потом случился тот самый вечер. Марина пришла уставшая, села на диван и сказала:
— Ноги гудят. Целый день на ногах.
Илья, сам не понимая зачем, принёс таз с тёплой водой.
— Ну… — пробормотал он. — Ты это… посиди.
Он мыл ей ноги аккуратно, сосредоточенно. И в этот момент дверь была приоткрыта.
Соседка Зинаида как раз проходила мимо.
— Господи… — удивилась она. — Девки, вы это видели?
На следующий день всё Мокрово знало: Балабол женился. И теперь сам ползает перед женой.
После случая с тазиком Илья официально перестал быть просто Ильёй. Он стал Балаболом с большой буквы и с обязательной ухмылкой в придачу. В селе вообще любят ярлыки: если уж прилепили, то навсегда, как бирку на корове. Илья сам был в этом виноват, слишком долго и громко рассказывал, как будет жить после свадьбы. А село, как известно, память имеет хорошую, особенно на чужие слова и чужие промахи.
— Эй, Балабол! — кричали ему через улицу. — Тазик не потерял?
— Гляди, ноги не забудь помыть, а то Марина устанет!
Илья сначала делал вид, что не слышит. Потом начал огрызаться. А потом понял: бесполезно. Чем больше он злился, тем веселее становилось окружающим.
Марина же ко всему этому относилась спокойно, даже с интересом. Иногда, когда Илья особенно мрачнел, она невинно спрашивала:
— Что, опять тебя обсуждают?
— Да всё село ржёт! — взрывался он.
— Значит, людям весело, — философски отвечала она. — Это хорошо. Смех продлевает жизнь.
Илья не находил, что возразить. Он решил срочно вернуть себе мужской авторитет. Начать решил с внешнего вида. Купил на рынке камуфляжные штаны, майку с надписью «Хозяин жизни» и кепку с орлом. Вышел во двор, встал, руки в боки.
В этот момент мимо шла тётка Клава.
— Илья, — сказала она, прищурившись, — ты в этом орле мусор выносить будешь или так, для красоты?
Илья сжал зубы и понёс ведро.
Следующим шагом был гараж. Он решил, что настоящий мужик должен что-то чинить, сверлить и обязательно материться для убедительности. Он притащил в дом старый табурет, который давно шатался, и заявил:
— Сегодня займусь делом.
Марина не удивилась:
— Отлично. Я как раз хотела попросить тебя об этом.
Через час табурет стал ниже на одну ножку, зато приобрёл художественную асимметрию. Марина посмотрела, подумала и сказала:
— Ничего. Будет дизайнерский. Поставим в угол, как арт-объект.
Илья понял, что и тут не победил.
А село тем временем жило своей жизнью. История обрастала подробностями. Кто-то говорил, что Илья моет ноги каждый вечер. Кто-то… что ещё и кремом мажет. Особо фантазийные утверждали, что он перед этим кланяется. Илья пытался оправдываться, но выходило только хуже.
— Да это один раз было! — кричал он в магазине.
— Вот-вот, — кивала продавщица. — Все так и начинают.
Особенно доставалось ему от мужиков. Те, с кем он раньше сидел на лавке и рассуждал о женской покорности, теперь смотрели на него с жалостью.
— Илюха, — сказал как-то Семён, — ты бы это… характер показал.
— Как? — мрачно спросил Илья.
— Ну… рявкни.
— Я рявкал.
— И?
— Она спросила, чего я ору, как потерпевший.
Семён задумался и честно сказал:
— Тогда ты пропал.
Дома же всё шло своим чередом. Марина не издевалась, не подшучивала. Она просто жила. Работала, готовила, иногда просила помочь, и Илья помогал. Сам не заметил, как втянулся. Однажды он поймал себя на том, что выбирает в магазине средство для мытья полов и сравнивает запахи.
— Ты чего так долго? — спросила Марина.
— Думаю, какое лучше, — ответил он и осёкся.
Внутри что-то щёлкнуло. Не так, как раньше, когда щёлкало «я главный», а по-другому. Как будто он начал понимать, что жизнь… она не совсем такая, как он её расписывал на лавке.
Но село не давало забыть.
На очередном празднике, когда собрались все с гармошкой, салатами и обязательным спором о погоде, — Илье вручили подарок, завёрнутый в газету.
— Это тебе, — сказала Зинаида, сияя. — От всего коллектива.
Илья развернул. Внутри был… тазик, новый, эмалированный. С цветочками.
— Чтоб не бегал, — добавила Клава. — А то вдруг старый прохудится.
Смех стоял такой, что даже собаки залаяли. Илья покраснел, хотел что-то сказать, но Марина взяла тазик, посмотрела и сказала:
— Хороший. В хозяйстве пригодится.
Илья понял: бой проигран окончательно.
Но самое странное было впереди. Он начал замечать, что… ему не так уж плохо. Никто не кричит. Никто не пилит. В доме спокойно. Его не заставляют быть кем-то. Он просто живёт.
Однажды вечером он сидел на крыльце, смотрел на закат и думал.
— Марин, — сказал он вдруг.
— М?
— А если бы я не болтал раньше…
— Тогда тебя бы так не называли, — спокойно ответила она. — Но и жить бы ты, может, боялся.
Илья вздохнул. Балабол… так Балабол.
Если в Мокрово и существовал героический эпос, то теперь его основной действующей фигурой был Илья -Балабол, мужик, который говорил одно, а делал другое. Вернее, делал то, о чём раньше даже шутки не было: ползал перед женой и мыл ей ноги. И село это знало. Слава была мгновенной.
Каждое утро начиналось с проверки: где Илья и тазик. Если тазик стоял у дверей, значит, Балабол уже на ногах и в готовности. Иногда тазик сопровождался шваброй, иногда тряпкой. Если вечером Марина подходила к дивану с усталыми ногами, тазик сразу появлялся рядом, словно Илья его телепортировал.
— Ну, ты чего? — спросила соседка Зинаида, проходя мимо. — Он у тебя уже каждое утро или только по праздникам моет ноги?
— По праздникам? — переспросила Марина с ехидной улыбкой. — Каждое утро!
— Серьёзно? — глаза Зинаиды округлились. — А у него саморезы не закончились? Не поранился?
Илья в этот момент стоял у крыльца с ведром воды и шваброй, как рыцарь с мечом, готовый к эпической битве за чистоту.
Балабол был дисциплинирован. Он думал, что всё идёт по плану: жена довольна, село в шоке, репутация несокрушима. Но как-то вечером произошёл первый сбой в его системе.
Марина вернулась с работы, усталая, и опустилась на диван. Илья, привычно схватив таз с тёплой водой, уже готовился к действию. И тут раздался звонок в дверь. На пороге стояла соседка Клава, с недоумением и восторгом одновременно:
— Я слышала, Илья продолжает тебе ноги мыть?
— Ага, — ответила Марина спокойно. — Только я попросила.
— Да ты что! — Клава разглядывала таз. — И как это вообще возможно?!
Илья покраснел, но тряпку держал крепко. Сложилось ощущение, что он стал частью исторической хроники Мокрово.
— Не поверишь, — продолжала Клава, — по селу уже ходят слухи, что он не просто ползает, а с песнями и танцами.
— Песнями? — удивился Илья.
— Ага, — подтвердила Клава. — Вчера бабка у колодца говорила, что слышала твой «гимн мытья ног»!
Илья задумался. «Гимн мытья ног»… даже звучало почётно, хоть и смехотворно.
Но самое забавное началось на следующий день. Балабол, уже отработав свой «утренний ритуал», сидел с Мариной на кухне и пил чай. Вдруг на улицу выглянули дети с соседних домов и закричали:
— Смотрите! Балабол снова в деле!
— Да что такое? Уже и дети над тобой насмезаются,— изумилась Марина.
Илья вышел на крыльцо. А там уже собралась толпа соседей, некоторые с камерами, некоторые с телефонами. Гуси, к слову, тоже наблюдали с соседнего двора, вытянув шею, как настоящие критики.
— Смотрите, он ползает! — кричал кто-то. — С тазиком!
Илья смутился, но тут вмешалась Марина:
— Ну что вы, это же мой муж и мой тазик!
— Ага, — крикнули все, — гимн мытья ног продолжается!
Илья понял, что это момент истины. Он может либо смущаться и убегать, либо принять новую славу. Он сделал выбор.
— Дамы и господа! — громко заявил он. — С этого дня я официальный ползун Мокрово!
Толпа разразилась смехом. Кто-то аплодировал, кто-то свистел. Гуси поддакнули гоготом. Илья в этот момент понял, что превратился в легенду.
Каждый день после этого был похож на новую комедию. Балабол вставал с рассветом, приносил тазик, мыл ноги, а затем нёсся на огород, чтобы показать, что он ещё и хозяйственный. Иногда Марина сидела и тихо смеялась:
— Ну, Балабол, хоть ползал, хоть руками работал, всё равно смешно.
— Смешно? — ворчал Илья. — А я серьёзный муж!
— Серьёзный, — отвечала она, — но с тазиком.
И так они жили. Балабол и его легенда. Мокрово смеялась. Марина иногда подыгрывала, иногда просто смотрела и наслаждалась. А Илья, с другой стороны, понял важный урок: иногда слова могут быть громкими, но действия ещё громче.
И теперь вся деревня знала одно: если хочешь стать знаменитым, говори громко и живи с тазиком. А если хочешь стать настоящим героем, ползи и мой ноги.
Галочка у магазина заметила:
— Слушай, Марина, а он теперь каждое утро ползает?
— Да, — ответила Марина, — и уже не пытается спорить.
— Ахах! — рассмеялась соседка. — Ну, твой Балабол теперь на века!
Илья, проходя мимо, кивнул:
— На века и с тазиком!
Гуси с соседнего двора гоготали как в знак поддержки.
С этого момента в Мокрово все разговоры сводились к одному: «Балабол снова ползает». И никто уже не удивлялся. Потому что если человек так много говорит, рано или поздно ему придётся жить по своим словам. А если он живёт по своим словам, смех, тазик и гуси обеспечены навсегда.
Илья стал местной знаменитостью. Он доказал, что балаболство — это не порок, а стиль жизни. И если в нём есть любовь, тазик и гуси — то это уже почти искусство.
Так Балабол продолжал ползать, мыть ноги и, главное, вызывать смех. А село Мокрово уже не представляло жизни без своего героя, без его легенды и без ежедневного юмора. И даже самые строгие бабки, которые когда-то качали головами, теперь говорили:
— Ну что ж, пусть ползает, зато не скучно.
Илья улыбался, поднимал тазик и думал: «Вот так я и стал живой комедией».
С этого дня каждый день был новым спектаклем. Каждое утро новой сценой. И пусть слова Ильи были громкими раньше, теперь действия звучали ещё громче. А смех и удивление села были лучшей наградой.
Со временем Илья перестал быть просто Балаболом, он стал легендой села Мокрово. Его подвиги и промахи обсуждались на каждом углу: на рынке, у магазина, у колодца, в деревенской бане и даже на кладбище, где бабки спорили, кто видел Илью раньше ползущим с тазиком или моющим ноги Марине.
С самого утра начиналось шоу. Будильник Ильи не нужен: гуси с соседнего двора, словно сигнал тревоги, клевали клювами забор. Они чувствовали, что Балабол уже проснулся и готов к своим ежедневным обязанностям, а значит, им предстоит день наблюдать за великим представлением.
Илья вставал, носил тазик, швабру, полотенце, иногда ещё и баночку с ароматическим кремом. Марина сидела на диване, тихо смеясь, и иногда подшучивала:
— Ну что, герой, готов к подвигу?
— Всегда готов, — гордо отвечал Илья, аккуратно намыливая ноги жены. — Я же обещал.
— Ага, обещал, — поддакивала Марина, — а теперь и с песнями, и с танцами!
Илья действительно иногда пел. Начинал с невнятного «Гимна мытья ног», потом переходил в импровизацию о великой любви к тазикам, к гусям и к собственной судьбе.
— Люди смеются! — радостно кричали дети соседей, прячась за забор. — Смотрите, как Балабол ноги моет!
— Ага, — отвечала Марина. — И похоже, что теперь это официальный ритуал.
Его уже не называли просто «Балабол». Его называли «Илья Великий — ползун с тазиком».