«Всякий хоть на минуту, если не на несколько минут, делался или делается Хлестаковым… И ловкий гвардейский офицер окажется иногда Хлестаковым, и государственный муж окажется иногда Хлестаковым, и наш брат, грешный литератор, окажется подчас Хлестаковым. Словом, редко кто им не будет хоть раз в жизни».
Гоголь, как всегда, совершенно прав. Желание добавить себе значимости, показаться окружающим чуть более важной персоной, чем ты есть на самом деле… Наверное, каждый из нас испытал подобное (мне, во всяком случае, пару раз довелось). В письме «душе Тряпичкину» Хлестаков напишет: «Вдруг, по моей петербургской физиономии и по костюму, весь город принял меня за генерал-губернатора». Он даже до конца не понял, за кого его приняли…
Знаменитая сцена вранья… Давайте посмотрим, как она построена, исходя из уже приведённого мной авторского пояснения, что «Хлестаков вовсе не надувает; он не лгун по ремеслу; он сам позабывает, что лжёт, и уже сам почти верит тому, что говорит». Сначала – что ей предшествует: его, голодного, прозябающего в трактире без всякой надежды выбраться, везут осматривать «некоторые заведения, как-то — богоугодные и другие», и при этом хорошо угощают («Завтрак был очень хорош; я совсем объелся»). Он ещё ничего не может понять, не случайно же скажет: «Мне нравится, что у вас показывают проезжающим всё в городе. В других городах мне ничего не показывали».
И после обмена комплиментами Иван Александрович чувствует, что от него чего-то ждут. Чего же? Да, наверное, рассказа о столице. Он и рад.
Самое начало его рассказа – попытка приукрасить своё положение совсем немного: «Вы, может быть, думаете, что я только переписываю; нет, начальник отделения со мной на дружеской ноге. Этак ударит по плечу: "Приходи, братец, обедать!" Я только на две минуты захожу в департамент, с тем только, чтобы сказать: "Это вот так, это вот так!" А там уж чиновник для письма, этакая крыса, пером только — тр, тр... пошёл писать. Хотели было даже меня коллежским асессором сделать, да, думаю, зачем. И сторож летит ещё на лестнице за мною со щёткою: "Позвольте, Иван Александрович, я вам, говорит, сапоги почищу"».
«Я только переписываю», думается, как раз и отражает истинное служебное положение Хлестакова. Он самый обыкновенный «чиновник для письма», исполняющий работу современной множительной техники, та самая «этакая крыса, пером только — тр, тр... пошёл писать». Таким был, к примеру, Акакий Акакиевич Башмачкин, который бумагу «брал и тут же пристраивался писать её». Правда, Башмачкин был «вечный титулярный советник» - чин более высокий. Хлестаков, по его словам, не захотел стать коллежским асессором (чин уже VIII класса и, видимо, для подобных ему – предел мечтания), хотя, если подумать, кто и за что мог его повысить? И пока на этом его «амбиции» могли бы и прекратиться, но… Автор скажет: «Он развернулся, он в духе, видит, что всё идет хорошо, его слушают — и по тому одному он говорит плавнее, развязнее, говорит от души, говорит совершенно откровенно и, говоря ложь, выказывает именно в ней себя таким, как есть».
Каким же «выказывает себя» Хлестаков? «Лёгкость необыкновенная в мыслях» выражается прежде всего в том, что он сам не замечает, куда уносится в своём рассказе: сначала – простой переписчик, разве что пользующийся милостями «начальника отделения» (хотя и это, думаю, лишь в воображении), а под конец – «Меня завтра же произведут сейчас в фельдмарш...»
И никто из присутствующих (кто-то – от страха, кто-то – от незнания) не видит и не понимает, что рассказ Хлестакова изобилует нестыковками. В предыдущей статье я указывала на его «литературную деятельность». Здесь – новая выдумка: «Я всякий день на балах. Там у нас и вист свой составился: министр иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник и я». Наверное, из-за страха (а может, и из-за благоговения перед «важной персоной») никто не додумался сосчитать постоянных партнёров, а зря! Их пять, тогда как в вист играли вчетвером.
Он скажет: «Я ведь тоже балы даю», - но воображения описать «вкус и великолепие» своего бала ему хватит лишь на «На столе, например, арбуз — в семьсот рублей арбуз. Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа; откроют крышку — пар, которому подобного нельзя отыскать в природе». Ничего больше описать он не в состоянии.
То же самое можно сказать и о его «знакомствах»: если «с хорошенькими актрисами знаком» ещё может быть правдой, то вот ставший уже почти фольклором рассказ о Пушкине («С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: "Ну что, брат Пушкин?" — "Да так, брат, — отвечает, бывало, — так как-то всё..." Большой оригинал»), думаю, в комментариях не нуждается. Предполагаю, что сам Александр Сергеевич немало над ним посмеялся!
Не смущает, конечно, никого и то, что упомянут и «дом первый в Петербурге. Так уж и известен: дом Ивана Александровича» - и тут же оный Иван Александрович забывает, «в каком этаже» живёт.
И, уже не останавливаясь, Хлестаков продолжает говорить и про свою переднюю, где «графы и князья толкутся и жужжат, как шмели», и про «тридцать пять тысяч одних курьеров», посланных к нему, чтобы просить управлять департаментом…
*********
И очень важным мне представляется ещё одно. Я уже упоминала, что в «Мёртвых душах» Гоголь протянет «ниточки» от жителей провинциального города к петербургским обитателям. Говоря о ноздрёвской «страстишке нагадить ближнему», он помянет «человека в чинах, с благородною наружностью, со звездой на груди», который «будет вам жать руку, разговорится с вами о предметах глубоких, вызывающих на размышления, а потом, смотришь, тут же, пред вашими глазами, и нагадит вам. И нагадит так, как простой коллежский регистратор, а вовсе не так, как человек со звездой на груди». В «Ревизоре», конечно, прямо о таких параллелях не говорится. Но литературоведы не раз отмечали, что если сам Хлестаков, разумеется, врёт, когда говорит: «Во дворец всякий день езжу», - то сколько подобных ему действительно и во дворец ездило, и занимало важные государственные посты!
Недаром же «с лёгкой руки» (а точнее, с лёгкого пера) Гоголя в нашу речь прочно вошло словечко «хлестаковщина», смысл коего, я думаю, понятен каждому.
Уже через шесть лет после первой постановки комедии Гоголь ввёл в неё эпиграф, старинную пословицу (она входит в книгу «Пословицы русского народа» В.И.Даля) «На зеркало неча пенять, коли рожа крива». И относится она, конечно, не только к чиновникам, обидевшимся на комедию (я к этому ещё вернусь), но и к образу Хлестакова.
**************
А о «сватовстве» героя поговорим в следующий раз.
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Публикации гоголевского цикла здесь
Навигатор по всему каналу здесь