Почти каждое утро Инга караулила Учура, выскакивала на него, словно черт из табакерки и металась.
-Учур, когда уже? Когда начнётся?- она ловила старца у дровяника, у ручья.
-Рано,- был неизменный, безразличный ответ. Он мог смотреть на нее, а мог смотреть сквозь, его прозрачные глаза были обращены к горе. -Пока не отстоится вода, грязь не осядет. Она вся - взбаламученная вода. Жди. Наблюдай.
Инга ждала, кусая губы. Она видела, как Яна превращается в тихую тень, и это пугало её больше истерик, потому что время работало против них.
-Я же специально торопилась, быстро искала билеты, а мы просто сидим!- в избе Инга бурчала себе под нос, чтобы не разбудить подругу.
А по ночам, в те короткие, моменты псевдосна, к Яне приходили видения. Не кошмары. Откровения.
Она не чувствует тела. Оно где-то далеко, тяжёлое, неподвижное, опутанное трубками. Но её сознание ясно. Она видит потолок с трещиной, похожей на карту какого-то континента. Слышит мерное шипение аппарата ИВЛ, ритмичный писк монитора. И плач. Тихий, надрывный, безнадёжный. Она знает этот плач.
Бабушка. Сидит на стуле у койки, сгорбившись, и её трясёт от беззвучных рыданий. Она держит Янину руку - холодную, восковую, гладит, словно пытаясь разогреть. В дверь входит врач. Молодой, усталый.
-Просто скажите мне, когда это случится? Сколько еще мучиться ей? Я не верю…
-Вы должны понимать, Софья Михайловна, уже много времени прошло, мы можем еще подержать ее, но шансов нет, мозг умер уже, неделю назад. Это уже не жизнь.
-Я не могу этого сделать, не могу. Моя девочка…
Она просто плачет, уткнувшись лицом в Янину ладонь. Её слёзы капают на безжизненную кожу.
Яна проснулась не от ужаса, а от горечи. Она лежала и смотрела в темноту, чувствуя, как эта картина, больничная смерть - медленная, такая, какой теперь не будет, навсегда оставила след внутри.
На следующую ночь снова пришел яркий сон, видение.
Ей пять лет. Она сидит на полу своей старой квартиры и разговаривает с кем-то в углу. С тем, кого взрослые не видят. Это - маленький, пушистый дух дома, похожий на котёнка из света и тени. Он её друг. Он показывает ей, где потерялась бабушкина иголка, рассказывает сказки, а малышка кормит его с руки печеньем.
Однажды бабушка застает ее за этим разговором. В ее глазах - не удивление, а панический, животный страх.
«Нельзя! Нельзя с ними говорить!» Бабушка хватает ее за руку и ведет куда-то. В старую квартиру к тёте Земфире, которая пахнет ладаном и кошачьей мятой. Тётя что-то шепчет, мажет ей лоб густой, пахучей мазью, жжет пучок травы и водит им вокруг ее головы. Становится тихо. Маленький дух в углу тает, как дымка, смотрит на нее печально и исчезает. «Больше не увидишь,- говорит тётя Земфира. -И они тебя не тронут. Будешь как все».
А дальше - серые кадры, как на ускоренной пленке. Она идёт в школу, где скучно. Выбирает институт, потому что «престижно». Идет на работу, где цифры и отчеты вытесняют все живые мысли. Она встречает парней, которые кажутся правильными, но оставляют пустоту. Всё это время внутри растёт глухое, темное чувство. Тоска. Иногда по ночам ей кажется, что за окном кто-то есть. Кто-то зовет. Но она не может расслышать. Ее внутренний слух заложен той самой мазью и дымом. А потом приходит бессонница. Та самая болезнь.
Во сне она видит себя сейчас: стоит у запертой, ржавой двери в собственном сознании. А с той стороны тихо скребутся и стонут все те, кого она когда-то видела и кем могла бы стать. И ее нынешняя болезнь - это не просто поломка мозга.
Проснувшись, Яна не плакала. Она лежала и смотрела на потолок, и в ней расцветало огромное, горькое понимание. Болезнь была не случайна. Она была следствием. Она строила жизнь на пепелище своих способностей, пытаясь быть «как все». И все это время ее истинная суть медленно умирала от удушья, пока не запустила механизм самоуничтожения. Не спать - значит не видеть снов. А не видеть снов - значит окончательно убить в себе ту, что видела духов. Болезнь довершала работу тети Земфиры.
На следующее утро Учур сам пришел в их избу. Но не для разговора. Он принес с собой небольшую медную чашу, пучок связанных трав и пригласил Яну следовать за ним. Они прошли к кострищу, где на плоском черном камне уже дымилась глиняная пиала. Санар стоял рядом, молчаливый и сосредоточенный.
-Сядь,- сказал Учур, указывая на землю перед камнем.
Это был не разговор. Это был обряд. Учур зажег травы в чаше. Дым был густой, сладковато-горький, он кружил голову. Старец начал тихо напевать что-то на странном, гортанном языке. Его руки двигались над чашей, над головой Яны, не прикасаясь к ней. Яна чувствовала, как дым и напев словно размягчают границы ее тела. Шум в ушах стих. Тревога отступила, оставив после себя пустоту и странную, ясность. И в этой ясности она снова увидела. Не духа, а тонкие, дрожащие нити, соединяющие всех со всем.
Пение Учура оборвалось. Он поднял на Яну свои светлые, прозрачные глаза. В них не было ни суеты, ни сомнений.
-Твой сон умер, девочка. Он умер в тебе давно. То, что происходит сейчас с телом - это не болезнь. Это тление. Догорающие угли.
Он сделал паузу, дав этим словам, упасть на дно сознания.
-Врачи твои правы. Вылечить нельзя. Склеить разбитый кувшин, чтобы он держал воду - нельзя. Можно только найти другой кувшин, целый. И перелить в него то, что осталось от воды.
Инга, стоявшая поодаль, замерла, прикрыв рот ладонью. Но Яна не сразу осознавала все, что он говорит. Сейчас до нее дошло, что здесь тоже не помогут.
-Других кувшинов… много,- продолжил Учур, и его голос стал тише, но оттого весомее, будто он говорил не с ними, а с самой горой. -Ты - не одна. Тех, кого зовут твоим именем много. Как звёзд на небе. В одном мире ты заболела и ложишься в больницу. В другом - тебя в детстве сбила машина. В третьем - ты пошла другой дорогой и сейчас сидишь у костра в горах, совсем здоровая. Все вы связаны. Тонкой нитью, которую не увидеть глазами. Ее можно только почувствовать.
Он провёл рукой по воздуху перед ее лицом, и Яне снова почудилось дрожание незримой паутины.
-Твоя нить здесь - рвётся. Она не выдерживает тяжести твоего умирающего тела. Но она же может стать мостом. Если подойти к самому краю, то по этой нити можно будет перейти. К другой себе. К той, чей кувшин ещё цел. И жить уже в нем, помня все, что было здесь.
Теперь заговорила Инга, голос ее дрожал от ужаса:
-Это… убийство! Вы предлагаете ей умереть!
-Нет, - спокойно, почти холодно возразил Учур. -Умереть - значит, чтобы нить порвалась, и все кончилось. Я предлагаю сделать шаг. С этой ветки - на ту, что растёт рядом. Ветка здесь засохнет и сгниёт. Это неизбежно. Но ты - не ветка. Ты - птица, что на ней сидит. Ты можешь перелететь.
Он повернулся к Санару, который всё это время стоял недвижно, как часть пейзажа.
-Но путь между мирами - не для одиноких. Можно сбиться, потерять нить, раствориться в пустоте. Ей нужен проводник. Тот, кто знает эти тропы. Кто сам стоит одной ногой по ту сторону. Санар пойдет с тобой. Его долг здесь - завершен. Он проведет тебя и вернется назад.
Санар встретил взгляд Яны. В его тёмных глазах не было страха. Была решимость. И та же усталость от этого мира, что и у нее. Он кивнул. Одним движением, полным безмолвного согласия.
Яна смотрела то на старца, то на молодого шамана. В ее груди не было паники. Перед ней лежала не надежда на спасение. Перед ней лежал выбор. Между медленным, мучительным распадом здесь и страшным прыжком в неизвестность - с единственным шансом в ином мире.
-Место есть. Оно ждет. Потому что оно - твое. Ты должна будешь только вспомнить, кто ты там. И принять это.
Яна закрыла глаза. Перед ней проплыли образы из снов. Бабушка у больничной койки. Сама себе, отрезающая зелёную ветвь. Маленькая девочка, разговаривающая с духом.
Она открыла глаза.
-Я согласна.
Следующая глава :