Стоило Маше открыть калитку новой дачи, как её муж выдохнул:
— Ты это видишь?..
И они оба уставились на крыльцо, заваленное коробками, мешками и странными свёртками, будто сюда незаметно переехал музей старого быта. Над всем этим великолепием гордо возвышалась табуретка с трещиной, как трон древнего короля.
И тут же из-за забора раздалось бодрое:
— Деточки, я вам ещё коврики привезла! Отличные, почти не протёртые!
Сердце у Маши сжалось. Вот оно — то самое чувство, когда мечта превращается в сатирическую постановку. Они купили эту маленькую дачу с кропотливой надеждой: свежий воздух, отдых после работы, маленький домик, где можно прятаться от мира. А теперь их уютное начало медленно утопало в волнах родительской «щедрости».
— Мам, — осторожно начал Егор, явно пытаясь смягчить тон. — Мы ещё не разобрались, куда и что ставить…
— Так я вам помогаю! — свекровь поставила руки в боки, как генерал, проверяющий строй. — Вот это всё — полезное! У меня места нет, а вам пригодится. На даче всё пригождается. Особенно молодым.
Маша метнулась взглядом к мужу: «Скажи ей что-нибудь, пожалуйста!» Но Егор только виновато улыбался — ну не мог он ей перечить, даже в мелочах. В этом и была его мягкая слабость, которую Маша то любила, то ненавидела.
Когда свекровь уехала за «ещё одной маленькой коробочкой» (которая, вероятно, весила тонну), Маша опустилась на ступеньку и прошептала:
— Мы купили дачу… для себя. А теперь тут захоронение семейного наследия, которому место где-нибудь в архивах.
Егор примостился рядом, вытирая лоб ладонью:
— Мамка увлекается. Пройдёт.
— Увлекается? Это что — хобби? Занятие по интересам «перемещаю ненужное детям»?!
Егор улыбнулся, но улыбка была виноватой и немного растерянной — он всегда терялся между двумя женщинами своей жизни. И Маша вдруг ощутила, как в ней поднимается не просто раздражение, а целая буря: желание вернуть себе их мечту. Ту самую, где домик чистый, воздух свободный, а вокруг не шуршат расползающиеся по углам чьи-то былые вещи.
Свекровь вернулась уже с очередной партией «сокровищ»: старый телевизор, два скособоченных стула и загадочная коробка, из которой торчали металлические детали.
— Это же раритет! — гордо произнесла она, даже не замечая, что Маша уже дышит тяжелее паровоза. — Нельзя выбрасывать, это история семьи!
— История семьи — это не железяки, — тихо сказала Маша, но внутри всё кипело.
— Что?
— Ничего.
Но это «ничего» прозвучало так, что даже ворона на соседской сосне на секунду замолчала.
День тянулся бесконечно. Каждая новая вещь ложилась на душу Маши тяжёлым камнем — домик заполнялся не ими, а прошлым других людей. Она мечтала о новых полках — а получала обломанные рамы. Хотела поставить плетёный столик — а получала коробку с неизвестным содержимым, пахнущим временем и нафталином.
И в какой момент её собственная жизнь начала загромождаться так же?
Вечером, когда солнце покрасило окна, Маша поняла: хватит. Что-то в ней чётко щёлкнуло — как сухая ветка, на которую наступили. Она не собиралась превращать их будущий дом в склад переживших эпоху вещей.
— Егор, — произнесла она, глядя на мужа серьёзно и неожиданно спокойно. — Или мы сейчас остановим это… или наш дом никогда не станет нашим.
Он хотел что-то ответить, но Маша подняла руку:
— Дальше я сама.
Она поднялась, выпрямила плечи — и пошла к свекрови, которая как раз расстилала коврик на крыльце, явно наслаждаясь видом «обустраивающейся» дачи.
— Марина Ивановна, — начала Маша, — нам нужно поговорить.
Свекровь обернулась с довольной улыбкой:
— Конечно, дорогая! Я вот думаю, куда вам лампу поставить, она чудесная, почти не перекошена…
Но Маша уже больше не могла проглатывать раздражение. Оно просилось наружу, требовало честности и воздуха.
И наступил момент, когда слова сами нашли выход.
— Мы дачу купили не для вашего хлама.
Тишина рухнула между ними так резко, будто кто-то выключил звук в целой деревне. Даже листья на яблоне перестали шуршать — или это только Маше так показалось, потому что её собственное сердце грохотало так громко, что могло заглушить всё вокруг.
Свекровь медленно выпрямилась, прищурилась, словно пыталась расслышать, действительно ли эта молодая женщина только что сказала то, что сказала.
— Что? — голос её был мягким, но в этой мягкости таилось что-то стальное. — Повтори, пожалуйста… я, наверное, ослышалась.
— Не ослышались, — Маша уже чувствовала, как по спине стекает тонкая дорожка холодного пота, но назад дороги не было. — Нам не нужно это… всё. Мы хотим сами обустроить дачу. Без… складирования.
Свекровь поставила руки в боки — классическое положение для сражений семейного масштаба.
— А я, значит, мешаю, да? Я из лучших побуждений! Вы молодые, денег мало, а вещи хорошие, крепкие, надёжные! У меня пол-жизни на них построено!
Маша вдохнула поглубже.
— Я понимаю, что вам дороги ваши вещи. Но они дороги вам, а не нам. И… мы не хотим превращать дом в музей прошлого.
Вот оно. Свекровь побледнела, как будто Маша вытащила из коробки не старую лампу, а настоящую гранату.
— Значит, — медленно произнесла она, — вы хотите сказать… я вам не помогала, а… мешала?
Егор тут же рванулся ближе, разводя руками:
— Мам, ну что ты, мы просто…
— Помолчи! — одновременно сказали обе женщины. И замерли, понимая, что спор теперь идёт не из-за стула и не из-за телевизора. А из-за власти над их будущим.
Марина Ивановна сжала губы.
— Значит так… — Она выдохнула, и Маша впервые увидела в ней усталость, спрятанную за бесконечной активностью. — Я думала, как лучше. Хотела, чтобы вам было проще. Чтобы не начинали с нуля. Чтобы дом… жил.
Эти слова неожиданно задели Машу. Дом жил. Она и сама хотела, чтобы он жил — только их жизнью, свежей, новой, а не перенесённой из старых ящиков.
— Марина Ивановна… — мягче начала она. — Мы правда ценим вашу заботу. Но у нас — свой путь. Свой дом. Мы хотим наполнять его тем, что важно нам.
Свекровь отвела взгляд, будто решала трудноразрешимую задачу.
— Вырастила сына… чтоб теперь мне говорили, что мои вещи никому не нужны… — пробормотала она, больше себе, чем им. — Ну надо же…
И в этот момент случился тот неожиданный поворот, которого Маша точно не ожидала.
Марина Ивановна вдруг засмеялась. Да так звонко, резко, хрипловато — будто смеялась над собой, над жизнью, над этими коробками, накопленными за годы.
— Господи, ну вы даёте! — она вытерла уголки глаз. — Я же уже почти тащу вам тостер, который искрит! А вы — про уют и воздух… Да кто я такая, чтобы его у вас отнимать?
Маша моргнула. Егор растерянно кашлянул.
— То есть… вы не обиделись? — осторожно спросила Маша.
— Обиделась? — свекровь махнула рукой. — Да я каждый день на кого-нибудь обижаюсь! Это моё хобби. Но тут… — она посмотрела на дом. — Вы правы. Ваш дом. И вам жить. Просто… — в её голосе проскользнуло что-то очень честное — …когда сын уходит, так страшно становится, что будто теряешь кусочек себя. Вот и… держишься за вещи. Они напоминают, что ты ещё часть его жизни.
И это стало точкой перелома.
Маша тихо подошла и коснулась её руки.
— Вы часть нашей жизни. Не вещи. Вы.
Свекровь замолчала, будто эти слова протёрли что-то внутри до блеска.
— Ну… — она шумно выдохнула. — Тогда разгребайте этот склад сами. Я только табуретку заберу — она мне ещё как родная.
Все рассмеялись. Даже яблоня словно вздохнула облегчённо.
Они вместе перенесли коробки, разобрали половину барахла, вывезли то, что давно просилось на покой. И когда всё закончилось, дом стал казаться больше. Легче. Свежее. таким, каким Маша мечтала его видеть — их домом, началом, а не продолжением чьей-то жизни.
Солнце клонилось к горизонту, едва касаясь крыши. Свекровь собиралась ехать домой, уже не капитан корабля, а простой человек, которому дали понять: он важен. И он услышан.
— Ну, деточки, — сказала она с хитрой улыбкой. — Ладно. Возьму вас пока в покое. Но скажите честно… — она сузила глаза, глядя на Машу. — Если вдруг у меня на чердаке найдётся что-нибудь действительно стоящее… вы мне позвоните?
Маша усмехнулась.
— Только если это будет что-то, что не убьёт нас при включении.
— Договорились, — хмыкнула свекровь и села в машину.
Когда она скрылась за поворотом, Маша обняла Егора.
— Ну что… кажется, теперь у нас действительно есть наш дом.
— У нас и раньше был наш дом, — улыбнулся он. — Просто теперь в нём лучше видно пол.
