Солнце в деревне Озёрной было особенным — не городским, припорошенным смогом и отражением стекол, а густым, как топлёное молоко.
Оно заливало покосившуюся избу Матрёны, ласкало щёки, похожие на высушенную кору яблони, и золотило единственное богатство — жестяной ковш, висевший у колодца.
Ковш этот помнил всё. Как три пары детских рук тянулись к нему, смеясь. Как Матрёна, тогда ещё Мотя, поила мужа после покоса.
А теперь он помнил только шершавую, в трещинах ладонь одной старой женщины.
Каждый день она, согнувшись в три погибели, тащила его, полный ледяной влаги, к избе. Вода расплёскивалась на землю — слёзы колодца.
Дети Матрёны разъехались по «большой земле».
«Мама, ты не представляешь, какие у нас проекты!» — звенел в трубке голос дочери Лены из Москвы.
Её проекты пахли новым евроремонтом и дорогим кофе. Сын Алексей из Питера скупал криптовалюты, а младший, Андрей, в областном центре «строил бизнес», меняя ипотечные машины.
Их жизнь была яркой лентой в соцсетях: улыбки на фоне коктейлей, горнолыжные курорты, новые гаджеты.
А жизнь Матрёны была чёрно-белой, как старый телевизор «Рекорд». Одни титры: «щепки для растопки», «болит поясница», «доить козу», «принести воды».
Они звонили. Редко. Голоса их были сытыми, довольными, слегка спешащими.
— Мам, как дела? Ты только не перетруждайся! Тебе надо отдыхать!
— Да я, милые, ничего… Колодец, правда, обваливаться стал, ведро зацепить тяжело…
Пауза. В трубке слышалось клацанье клавиатуры.
— Понимаешь, мам, сейчас кризис. У самого все деньги в обороте. В следующий раз, обязательно!
«Следующий раз» откладывался, как старая пенсия в конверте на «чёрный день».
А чёрный день пришёл нежданно. Не в виде смерти, а в виде простой, но победной слабости.
Поясница, годами гнувшаяся над грядками, наконец сказала: «Хватит».
Резкая боль, будто нож вогнали, и Матрёна застыла посреди двора, в трёх шагах от пустого ковша.
Она не могла разогнуться.
Не могла сделать ни шага.
Солнце лизало её неподвижную спину, а она смотрела на ковш.
Всего три шага.
Целый мир.
Она пролежала так час, пока не доползла, как раненый зверь, до лавки. Телефон дрожал в руках. Она набрала старшего.
— Алёшенька, я тут прихворала… Воды принести не могу.
- Может, соседку попросить? Я на деловой встрече. Скажи, пожалуйста, номер соседки ,я ей переведу денег, пусть поможет.
Он не предложил приехать. Не сказал «держись, я выезжаю».
Она повесила трубку.
Позвонила дочери. Та, захлёбываясь от ужаса, немедленно заказала через приложение «услуги сиделки» из райцентра.
«Они тебе всё принесут и приготовят, мам! У них есть рейтинг!»
Цена услуги равнялась её месячной пенсии.
Матрёна молча отказалась.
Сумерки сгущались. Жажда стала живым существом, скребущимся внутри.
Она смотрела на колодец, на ковш, который вдруг стал символом всей её брошенности.
Не ради денег, не ради дорогих подарков она их растила. Ради этого простого человеческого жеста — подать ковш воды, когда ближнему невмоготу.
Звонок младшего, Андрея, оборвал тишину.
— Мама, слышал, ты заболела! — голос его был неестественно бодрым.
— Слушай, у меня тут идея! Мы с ребятами запускаем стартап — экопоселение для осознанных горожан! Такая аутентичность, близость к земле! Я рассказывал про тебя, про твою избу, про колодец! Это же идеальный арт-объект, медитативное место! Можно сделать тут зону ретрита… Мам, ты меня слышишь?
Матрёна слышала. Она слышала, как её боль, её одиночество, её немощь превращаются в его глазах в бизнес-модель.
— Андрюша, — прошептала она, и голос её, всегда такой мягкий, зазвенел, как ледок.
— У меня к тебе один вопрос. Ты можешь навестить и подать матери ковш воды?
В трубке повисла гробовая тишина. Непонимающая, обиженная.
— Мам, ты что, не в себе? Я же за тысячу километров! Я говорю о больших возможностях!
— Я тоже о большой возможности, — тихо сказала Матрёна. — Возможности остаться человеком. Прощай, сынок.
Она отключила телефон. Ночь опустилась на деревню, укрыв её, как саваном.
Матрёна сидела в темноте, глядя на серебряный отсвет луны в жестяном ковше.
Слёз не было. Они высохли, как вода в забытом ведре.
А утром, когда первые лучи снова позолотили ковш, скрипнула калитка. На порог, запыхавшаяся, в простеньком платье, вошла соседская девочка, лет десяти, Танька.
— Баба Мотя, — смущённо прошептала она.
— Мама пирожков напекла… И я… я вам воды принесла. Полное ведро. На колодец вставала на скамеечку.
Девочка, краснея, поставила тяжёлое ведро на пол. Вода звонко расплескалась.
И в этом звуке была вся музыка мира, которую не слышали её сытые, успешные, «зажравшиеся» взрослые дети.
Они так и не поняли, что настоящее богатство не в криптовалюте и не в рейтинге сиделки.
Оно измеряется в простых ведрах воды, поданных вовремя. А их мать, «деревенщина», знала эту цену.
И прощала. Но ковш её сердца, некогда полный до краёв любовью, теперь был пуст. И наполнить его было уже нечем.