Утро в тот день началось обычно. Я проснулся от привычного гула лифта за стеной, потянулся, уткнулся носом в подушку и уловил слабый запах Лениных духов. Она уже собиралась на работу, шуршала в прихожей пакетами и вполголоса подпевала какому‑то песенному сборнику из телефона.
Я полежал ещё пару минут, слушая, как в подъезде хлопают двери, кто‑то тащит тележку по плитке, сверху у соседей снова лает их маленькая собака. Всё как всегда. Спокойно, предсказуемо, немного скучно, но по‑домашнему.
Лена заглянула в комнату, застёгивая серую строгую юбку.
— Проснулся, соня? — она улыбнулась, но в глазах уже был деловой огонёк. — Смотри, я вечером задержусь. У нас сегодня прощальный вечер для Маши, она уходит.
— Опять ваши посиделки, — я перевернулся на бок, но без раздражения. — Во сколько тебя забрать?
Она замялась, глядя мимо меня, в окно.
— Я тебе напишу, ладно? Примерно поздно вечером. Там посмотрим, как всё пойдёт. Но забери, хорошо? Не хочу возвращаться одна.
Я кивнул и сел на кровати.
— Напиши заранее, а то я могу с ноутбуком зависнуть и прозевать.
Она подошла, поцеловала в щёку. От неё пахло кремом и кофе.
— Не прозеваешь, — уверенно сказала Лена. — Ты у меня ответственный.
Когда за ней закрылась дверь, я ещё немного посидел в тишине, потом прошёлся по квартире. Это была Ленина квартира, доставшаяся ей от бабушки. Светлая двушка в старом доме с толстыми стенами и скрипучим паркетом. Когда мы поженились, она предложила просто переехать к ней.
Моя мама поначалу обиделась. *Как это так — сын ушёл жить к женщине, ещё и в её жильё?* Но потом вроде смирилась, хотя периодически любила напомнить, что «мужчина должен быть хозяином».
Я включил чайник, посмотрел на магнитики на холодильнике: морской берег, маленький замок, смешной кот. Почти все мы привезли вместе. *У нас ведь всё было не так уж плохо*, — подумал я. Были ссоры, особенно из‑за моей мамы, но в целом я считал наш брак крепким.
Весь день прошёл в работе. Я занимался своими задачами, время от времени заглядывал в телефон. Лена прислала короткое сообщение ближе к обеду: «Не волнуйся, всё в силе. Вечером напишу». Я ответил чем‑то вроде «Хорошо, жду», и снова утонул в цифрах и строках кода.
Ближе к вечеру мне позвонила мама. В трубке зашуршали какие‑то бумаги.
— Сынок, не занят? — спросила она деловитым тоном.
— Немного, но говори.
— Я тут думала… Может, сегодня заедешь ко мне по дороге? Мне тебе кое‑что показать надо. Документы одни. Важные.
У меня внутри что‑то ёкнуло.
*Снова про квартиру?*
Мы уже не раз возвращались к этой теме. Мама считала, что раз я живу у жены, то «нужно всё оформить правильно». Что конкретно значило это «правильно», она толком не объясняла, но каждый раз вокруг крутилось слово «доля», и я чувствовал себя неловко.
— Мам, я Лёну вечером забираю с её встречи, — устало сказал я. — Давай в другой день?
Она вздохнула, но быстро нашла аргумент:
— Ты же всё равно будешь ездить по городу. Я приготовлю пирог, возьмёшь себе кусочек, Лене отвезёшь. И документы эти просто посмотришь, не придумывай. Это ведь для вашей же семьи.
Я поймал себя на том, что колеблюсь. *Может, и правда заехать, чтобы уже закрыть этот вопрос?*
— Ладно, — сказал я. — Напиши мне, к скольки быть.
Когда стемнело, я уже был в куртке и ботинках. Телефон от Лены молчал. Я посмотрел на часы, потом на окно. В темноте отражалась моя фигура, и почему‑то это отражение показалось чуть чужим.
*Странно… Обычно она точнее говорит, во сколько её ждать.*
Я взял ключи и вышел из квартиры, слушая, как за спиной щёлкнул замок.
У мамы в квартире пахло запекшейся курицей и чем‑то ещё, сладким, тягучим. Она встретила меня в своём халате с цветами, улыбаясь широкой натянутой улыбкой.
— Проходи, сынок. Я быстро, я всё уже разложила.
На кухонном столе лежала стопка бумаг и пара ручек. Рядом стояла тарелка с пирогом, но я почему‑то сразу уставился на белые листы.
— Мам, а что это? — я старался говорить ровно.
Она, словно заранее репетировав, начала:
— Смотри, это просто вариант. Вот тут можно оформить, чтобы часть Лениної квартиры была записана и на тебя тоже. Ты же её муж, тебе положено. А вот тут… — она перевернула лист. — Тут можно предусмотреть, что если что‑то случится, у тебя будет защита. Я консультировалась.
Мне стало холодно, хотя в квартире было жарко, и мама, как всегда, жаловалась, что «печка греет как летом».
*Она правда консультировалась с кем‑то за моей спиной…*
— Мам, — я перехватил её руку, — ты с Леной это обсуждала?
Мама на секунду дёрнулась, потом отвела взгляд.
— Зачем её лишний раз нервировать? Женщины они впечатлительные. Ты муж, ты решай. Ты же не против, правда? Это же для вас. И потом, она живёт в квартире от бабушки, не кровью заработала. А ты мой сын, ты тоже имеешь право.
Во мне всё сжалось от этих слов.
*Не кровью заработала… А то, что она пустила меня к себе, это что, пустяк?*
Я машинально посмотрел на телефон. Лена всё ещё не написала.
— Мам, я не могу это так взять и подписать. Это её дом, — сказал я, стараясь не повышать голос.
— Наш дом, — жёстко поправила она. — Вы семья. И я не хочу, чтобы однажды ты остался у разбитого корыта. Сегодня она с тобой, а завтра передумает. Люди меняются. А бумага защитит.
Внутри меня мелькнула обида. *Значит, она всерьёз допускает, что Лена меня бросит? И я, главное, уже тоже где‑то в глубине начинал этого бояться…*
Я отодвинул бумаги.
— Не сегодня. Мне нужно подумать.
Мама недовольно передёрнула плечами, но спорить не стала. Пирог я даже не попробовал, просто взял с собой завернутый кусок, чтобы она не расстраивалась ещё сильнее.
Выйдя из подъезда, я сразу открыл сообщение от Лены: «Мы ещё сидим. Заберёшь меня через пару часов? Напишу, когда буду готова». Сообщение пришло четверть часа назад.
Я глубоко вдохнул холодный воздух. Небо было тёмное, над домами висели жёлтые круги фонарей. Я сел в машину и какое‑то время просто сидел.
*Получается странно. Мама за моей спиной готовит бумаги. Лена просит забрать её, но тянет со временем. Все что‑то от меня хотят, а я сам не понимаю, чего хочу я.*
Я решил не ехать сразу к ресторану, а прокатиться вокруг кварталов, чтобы немного проветрить голову.
С каждой минутой меня всё сильнее грызла мысль: *а вдруг мама не просто так так уверена в том, что «мне нужна защита»?*
Я вспомнил недавний разговор с Леной. Тогда она сказала почти шутливо:
— Ты знаешь, твоя мама на меня смотрит так, будто считает, что я тебя у неё отняла.
Я тогда отмахнулся.
— Преувеличиваешь. Она просто переживает.
Сейчас мне стало стыдно за те слова.
Я подъехал к зданию, где они сидели, чуть раньше. Там, на первом этаже старого бизнес‑центра, был небольшой зал для праздников. Я припарковался в стороне, выключил фары и остался в темноте.
До меня доносился гул голосов, смешки, музыка. Через стеклянную дверь я видел, как люди в нарядной одежде выходят покурить на улицу, болтают, возвращаются. Лены среди них не было.
В какой‑то момент дверь открылась, и на улицу вышла она. В пальто, с шарфом, слегка растрёпанная, но улыбчивая. Рядом с ней шла невысокая женщина в яркой блузке — её коллега Оксана, кажется.
Они отошли чуть в сторону, под козырёк, и я невольно стал свидетелем их разговора.
— Ленка, честно, я поражаюсь тебе, — тихо сказала Оксана. — Я бы давно уже всех разогнала. Жить в своей квартире и ещё терпеть давление от свекрови… У меня бы нервы не выдержали.
Лена устало прислонилась к колонне.
— Я стараюсь ради Игоря, — сказала она. — Он между нами, как между двух огней. Мать жалуется, что я её не уважаю, я чувствую себя чужой в собственной квартире. И всё эти намёки на «надо оформить по‑семейному»… Я уже юриста нашла, представляешь? Просто чтобы знать, как защитить себя, если что.
У меня перед глазами словно вспыхнули белые листы на столе у мамы.
*Юриста?*
Сердце ухнуло вниз. В голове одна за другой стали складываться детали: Ленины странные звонки по вечерам, когда она уходила говорить на кухню; её фраза: «Мне нужно заехать по делу, ты не жди»; мамина уверенность в том, что я могу остаться ни с чем.
Оксана вздохнула:
— Признайся, ты уже думаешь о самом плохом.
Лена покачала головой.
— Нет. Я люблю Игоря. Но я не хочу, чтобы однажды оказалось, что всё, что у меня было, вдруг должно делиться по чьей‑то прихоти. Особенно если за этим стоит его мама. Я её, честно, боюсь.
Я откинулся на спинку сиденья.
*Она боится мою мать… и втайне консультируется, как от неё защититься.*
Мне стало одновременно больно и стыдно. *Я всё это время думал, что нужно «поддерживать баланс», а в итоге молча позволял маме давить на Лену.*
Лена вдруг повернулась в мою сторону, и я пригнулся, хотя понимал, что из темноты она меня не увидит. Потом взяла телефон, что‑то набрала. Телефон у меня в кармане завибрировал: «Можешь за мной заехать через полчаса? Мы скоро заканчиваем».
Я быстро набрал ответ: «Я уже рядом. Жду во дворе».
Через полчаса она села в машину, пахнущая праздником и мандаринами.
— Ну как, не замёрз? — спросила она, застёгивая ремень.
— Нормально, — я старался, чтобы голос звучал ровно. — Весело у вас?
— Да так, — она махнула рукой. — Пели, вспоминали забавные случаи. Маша уходит, все переживают.
Я смотрел на её профиль, на лёгкую усталость под глазами.
*Сказать ей сейчас, что слышал разговор?..*
Я промолчал. Мы поехали домой, обсуждая какие‑то мелочи: кто как сегодня попал в пробку, что у соседа снова ремонт, что вода из крана стала хуже. О квартире, о маме, о документах я не заикнулся.
Но внутри уже зашевелилось осторожное, липкое подозрение: *в нашей жизни идёт какая‑то невидимая игра, и я в ней не ведущий, а пешка*.
Следующие дни эта мысль только крепла.
Мама звонила чаще обычного. То спрашивала, как я себя чувствую, то между делом интересовалась:
— Ну что, посмотришь бумаги, которые я тебе показывала? Я же не просто так старалась.
Иногда она обмолвливалась странными фразами:
— Я тут с тётей твоей говорила, объясняла, что скоро у тебя будет всё правильно оформлено. Она рада за тебя.
Я спрашивал:
— Мам, что значит «правильно»?
Она туманно отвечала:
— Ты поймёшь. Главное, чтобы тебя не обдули, как говорится.
От этих слов мне становилось неловко. *Кто кого собирается обдувать?*
Лена тем временем часто задерживалась. Иногда говорила, что после работы заезжает к подруге. Иногда просто говорила:
— У меня одно дело, не переживай, вернусь не очень поздно.
Один раз я заметил в её сумке папку с бумагами. На торце виднелась надпись: «Договор» и что‑то ещё, что я не успел прочесть.
*Она что‑то оформляет за моей спиной?*
В тот день я ходил по квартире кругами. В голове, как в замкнутом круге, бились мысли: *мама готовит свои документы, Лена какие‑то свои. Кто из них на самом деле меня обманывает? Или оба сразу?*
Когда Лена вернулась, я спросил:
— Ты сегодня куда ездила? Ты ведь говорила, что к подруге, но у тебя в сумке были какие‑то документы.
Она на секунду застыла, а потом спокойно ответила:
— Я действительно заезжала к подруге. А документы… Так, по работе кое‑что надо было подписать.
Сказала буднично, спокойно. Но я вспомнил тот разговор с Оксаной под козырьком.
*По работе или всё‑таки по поводу квартиры?*
Я кивнул, но внутри мелькнуло неприятное ощущение, что мне говорят не всю правду.
Несколько раз я ловил Лену на том, что она, разговаривая по телефону, выходит на кухню и прикрывает за собой дверь. Когда я заходил, она быстро меняла тон и переводила разговор на нейтральные темы.
Однажды ночью, когда я проснулся от жажды, я услышал в коридоре её тихий голос:
— Да, я понимаю… Нет, я не готова оформлять что‑то, пока Игорь сам не займёт чёткую позицию. Я не хочу войну с его матерью.
Я замер в проёме комнаты, так и не дойдя до кухни.
*С кем она говорит? С тем самым юристом? С кем‑то из родственников?*
Я вернулся в кровать, так и не напившись воды. Сердце колотилось.
*Я позволил, чтобы между моей женой и моей мамой выросла целая стена, за которой уже обсуждают войну и оборону, а я всё твержу, что «надо всем успокоиться».*
В тот момент я впервые поймал себя на мысли: *может, именно я здесь тот, кто предаёт? Не действиями, а бездействием?*
Эта мысль была как заноза, которую нельзя достать. Я стал смотреть на маму другими глазами, ловить в её словах подтекст, прислушиваться к тому, как Лена выдыхает, когда слышит её голос в трубке.
И постепенно моё туманное подозрение оформилось в ясное понимание: нас всех крутит вокруг себя одна тема — Ленина квартира.
Всё остальное, похоже, стало лишь фоном.
Развязка наступила неожиданно быстро.
В одно из воскресений мама позвонила и сказала:
— Я сегодня к вам зайду. Надо, чтобы мы наконец всё обсудили все вместе. Так нельзя жить в подвешенном состоянии.
Тон был таким, что я автоматически согласился. Потом сообщил Лене.
Она напряглась.
— А по какому поводу она хочет «все вместе»? — спросила, выделяя голосом эти слова.
— Говорит, устала от неопределённости, — промямлил я. — Наверное, про нас, про планы.
Лена замолчала. Потом тихо сказала:
— Ладно. Пусть приходит. Мне уже надоело всё это тоже.
К вечеру я чувствовал себя, как перед экзаменом. В квартире было на удивление тихо. Лена молча убрала со стола лишнее, поставила чайник. Я заметил, как дрожат у неё пальцы.
*Если честно, я сам дрожу не меньше,* — подумал я, глядя на свои руки.
Когда в дверь позвонили, у меня пересохло во рту.
Мама вошла, как хозяйка: в новом платье, с аккуратной причёской, в руках пакет. Пахло её любимыми духами, теми самыми, от которых в детстве у меня кружилась голова.
— Здравствуйте, дети, — произнесла она с улыбкой. — Ну что, будем говорить?
Мы сели за стол. Мама достала те самые бумаги, которые я уже видел. Только теперь их было больше.
— Я долго думала, как лучше сделать, — начала она. — Советовалсь со знакомыми. И пришла к выводу, что самое разумное — оформить квартиру так, чтобы у Игоря была надёжная доля, а я могла быть спокойна за его будущее.
Она повернулась к Лене.
— Леночка, ты ведь понимаешь, что сейчас всё записано только на тебя. А семья — это общее.
Лена молча смотрела на неё. В глазах нарастало что‑то тяжёлое, сдерживаемое.
— Вот, посмотри, — мама разложила бумаги перед ней. — Здесь проект договора. Мы, конечно, ещё уточним детали, но суть в том, чтобы Игорь стал полноправным собственником, а потом, возможно, часть мы выделим под моё проживание. Чтобы никому не было обидно.
В комнате стало очень тихо. Чайник, только что закипевший, щёлкнул и умолк. Я слышал, как в соседней квартире кто‑то двигает стул.
Лена медленно подняла на меня глаза. Взгляд был такой, что у меня внутри всё похолодело.
*Она сейчас спросит: «Ты был в курсе?»*
И я не смогу честно сказать «нет». Потому что я бумаги видел. Я маму слушал. Я молчал.
— Игорь, — тихо сказала Лена, — ты об этом знал?
Я попытался объяснить:
— Я… Мама показывала мне какие‑то варианты… Я не хотел решать без тебя…
Мама резко вмешалась:
— Не преувеличивай, сынок. Он ничего ещё не подписал, я просто ему объяснила, как правильно. Я же за вас обоих стараюсь.
Лена медленно отодвинула от себя бумаги. В её жесте было столько брезгливости, что я вздрогнул.
— Правильно, говорите? — она посмотрела на маму. — А меня спросить вы не посчитали нужным? Это мой дом. Моей покойной бабушки.
Мама вскинулась:
— Дом семьи, — упрямо повторила она. — Ты теперь жена моего сына. Всё должно быть по‑семейному. Я много лет вкладывала силы в Игоря, растила его, чтобы он не остался без опоры.
И тут случилось то, чего я не ожидал даже в самых смелых тревожных догадках.
Лена встала. Стул скрипнул по полу. Она обошла стол, встала между нами, глядя прямо на меня.
Голос её сорвался, стал резким, но в нём звучала не только злость, но и боль.
— Игорь, — она почти выкрикнула, — скажи своей матушке, чтобы закатала губу, потому что её грандиозные виды на мою квартиру аннулируются прямо сейчас! я не спонсор её хотелок! — яростно крикнула жена.
Эти слова буквально прорезали воздух.
Мама побледнела.
— Как ты смеешь так со мной разговаривать? — прошипела она. — Я, значит, для вас стараюсь, а ты…
— Вы для себя стараетесь, — перебила Лена. — И делаете это чужими руками. Сначала настраиваете Игоря, пугаете его, что я его брошу и оставлю без крыши. Потом приносите какие‑то бумаги, не поставив меня даже в известность. Это не забота. Это попытка чужими руками прибрать к себе то, что вам не принадлежит.
Мне показалось, что стена за моей спиной придвинулась ближе. Хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе.
*Я допустил, чтобы это вообще стало возможным. Молча. Соглашаясь на «посмотреть варианты».*
Мама попыталась перевести удар на меня:
— Игорь, скажи ей хоть что‑нибудь! Ты же сам жаловался, что чувствуешь себя в этой квартире не хозяином!
Я вспомнил тот раз, когда в порыве обиды действительно пробормотал что‑то подобное. После очередной ссоры из‑за тумбочки, куда Лена без спроса переставила мои бумаги.
*Вот оно, как оборачиваются неосторожные слова…*
Лена повернулась ко мне.
— Жаловаться на меня ты умеешь. А сказать мне прямо, что мама готовит какие‑то документы на мою квартиру, ты не посчитал нужным? — в её голосе звучало не только возмущение, но и отчаяние.
Я поднялся, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлое, острое чувство вины.
— Лена… я… — слова застряли в горле. — Я не хотел тебя ранить. Думал, что сначала во всём разберусь, а потом мы спокойно обсудим.
Она горько усмехнулась.
— Спокойно? Вот так, за столом, с готовыми бумагами и свидетелем в лице вашей мамы? Прекрасный способ для спокойного разговора.
Мама не выдержала и ударила ладонью по столу.
— Да что это такое! Я пришла к вам с добром, а вы на меня набросились! — в её глазах мелькнули слёзы. — Я всю жизнь жила в тесноте, без отдельного угла, всё тащила на себе. А теперь, когда у сына есть шанс наконец‑то стать хозяином, вы меня выставляете какой‑то охотницей за чужим!
Лена сжала губы, чтобы не сорваться. Я видел, как напряжены её плечи.
И вдруг она опустила руки и очень тихо сказала:
— Игорь, выбирай. Сейчас. Не между мной и мамой. Между честностью и этими играми. Если ты считаешь нормальным, что за моей спиной обсуждают мою квартиру и мою жизнь, скажи. Я тогда буду знать, что мне делать.
Время словно остановилось. Я смотрел то на маму, то на жену. Одна — женщина, которая вырастила меня, таскала тяжёлые сумки, ночами сидела у моей кровати, когда я болел. Другая — та, с кем я решил связать жизнь, кто пустил меня в свой дом, разделил со мной кровать, планы, будущие дети, о которых мы только начинали говорить.
И я вдруг очень ясно понял, что всё, что происходит сейчас, — не про квадратные метры.
Это про уважение. Про границы. Про то, готов ли я дальше закрывать глаза, чтобы никого «не обидеть».
Я вдохнул, выдохнул и увидел, как слегка подрагивают Ленины губы.
*Если я сейчас опять промолчу, я потеряю её. Даже если она останется физически, внутри всё будет сломано.*
Я повернулся к маме.
— Мам, — сказал я негромко, но твёрдо, — это Ленина квартира. И только она имеет право решать, что с ней делать. Я не буду подписывать ничего, что касается её собственности, без её инициативы. И тем более не буду просить её оформлять что‑то на тебя. Это неправильно.
Мама смотрела на меня так, будто я её ударил.
— Ты встал на её сторону, — глухо произнесла она.
— Я встал на свою, — ответил я. — На сторону того, кем хочу быть. Я не хочу жить в чужом доме, считая каждый сантиметр и записывая всё на бумаге из страха. Если Лена когда‑нибудь захочет оформить что‑то на меня — это будет её решение. А не результат чьего‑то давления.
В комнате повисла тяжёлая тишина.
Мама медленно поднялась, аккуратно собрала свои бумаги, хотя руки её дрожали.
— Понятно, — сказала она, не глядя на нас. — Значит, я здесь лишняя.
Я шагнул к ней:
— Мам, ты не лишняя. Просто…
Она отстранилась.
— Не надо. Я всё поняла, — голос её стал жёстким. — Живите как знаете.
Она ушла, громко хлопнув дверью. В подъезде послышались её быстрые шаги.
Дверь захлопнулась, и наступила такая тишина, что я услышал, как тикают часы в гостиной.
Лена стояла, обхватив себя руками. Я подошёл и попытался дотронуться до её плеча, но она чуть отстранилась.
— Ты ведь видел эти бумаги раньше, — сказала она. Это не был вопрос.
Я кивнул.
— Видел. И испугался. Испугался, что, если сразу расскажу, всё выльется в такой вот скандал. Думал, что сначала разберусь с мамой. Но по факту просто тянул и делал вид, что ничего не происходит.
Она закрыла глаза.
— Я несколько месяцев живу, как в осаде, — тихо произнесла Лена. — Хожу по своей квартире и чувствую, что кто‑то уже мысленно примеряет, где будет стоять его шкаф. Слушаю звонки от твоей мамы и жду, когда в лоб прозвучит то, что она уже давно шепчет за спиной. И при этом ты рядом, но не со мной. Ты где‑то между.
Я сел на стул, чувствуя такую усталость, словно разгружал целый день вагоны.
— Я виноват, — сказал я. — Настолько привык быть «удобным», что перестал замечать, как это разрушает нас. Я не знал, что ты до такой степени боишься её.
— Я даже не боюсь, — Лена немного поморщилась. — Я устала. Устала от намёков, от её фраз про «не кровью заработала», от этого ощущения, что меня тихо объявили временной хозяйкой в моём собственном доме.
Она замолчала, потом добавила:
— Я хотела сказать тебе раньше обо всём. Про юриста, про свои опасения. Но каждый раз, когда начинала, видела, как ты сжимаешься, когда речь заходит о маме. И думала: *ладно, не буду ставить его перед выбором. Может, всё само рассосётся*.
Она открыла глаза и посмотрела на меня пристально.
— А не рассосалось. Пришлось сказать вот так. Жёстко.
Я кивнул.
— И правильно, что сказала. Иначе мы бы жили в этой липкой лжи ещё долго.
Некоторое время мы просто сидели молча. В голове гулко отдавались мамины слова. Я понимал, что отныне наши отношения уже никогда не будут прежними.
Но был ещё один поворот, который я узнал только в тот вечер.
Лена вдруг нервно усмехнулась:
— Знаешь, чего я боялась больше всего?
— Чего? — спросил я.
Она помедлила, потом произнесла:
— Что ты под давлением мамы действительно подпишешь что‑нибудь, а я узнаю об этом постфактум. И тогда… — она вздохнула. — Тогда я бы, наверное, ушла. Не из‑за квартиры. Из‑за предательства.
У меня внутри всё оборвалось.
— Я бы… не смог, — выговорил я. — Теперь точно знаю. Но, возможно, когда‑то, в самом начале этой истории, мог и не понять, куда ввязываюсь.
Она посмотрела на меня долго, изучающе. Потом неожиданно сказала:
— Есть ещё кое‑что.
Я напрягся.
— Что?
Лена чуть виновато улыбнулась.
— Я собиралась рассказать на этой неделе, но теперь уж как есть. — Она положила руку себе на живот. — Я беременна, Игорь.
Слова повисли в воздухе, как будто даже стены на секунду задержали дыхание.
— *Беременна?* — мысленно повторил я, не веря.
— На раннем сроке, — уточнила она. — Я узнала недавно. И всё это давление твоей мамы, разговоры о квартире… Я сейчас отвечаю не только за себя. И мне стало особенно страшно, что наш дом могут превратить в поле чужих разборок.
Вдруг все эти бумаги, планы, мамина тревога и Ленины страхи приобрели иной масштаб.
*Речь шла уже не о том, где будет стоять чей шкаф. А о том, в какой атмосфере вырастет наш ребёнок.*
Я подошёл и на этот раз аккуратно обнял её. Она не отстранилась.
— Я обещаю, — сказал я, — что больше не буду прятаться между вами. Я сам поговорю с мамой. Честно, без намёков и полуфраз. И всё, что касается нашего дома, будет решаться здесь, между нами двоими. Не в чужой кухне, не по чьим‑то советам.
Лена вздохнула и прижалась ко мне лбом.
— Очень надеюсь, что ты сдержишь это обещание, — тихо произнесла она. — Потому что второго такого вечера я не выдержу.
В последующие недели мне пришлось делать то, чего я всю жизнь избегал, — ставить границы собственной матери. Разговаривать с ней не как послушный сын, который боится её расстроить, а как взрослый мужчина, у которого теперь своя семья.
Она обижалась, плакала, говорила, что я «предал родную кровь ради чужой женщины». Я слушал и внутри сжимался, но уже не отступал.
Со временем острота её слов притупилась. Мы стали реже видеть друг друга, но наши встречи перестали крутиться вокруг темы квартиры. Я честно сказал, что Ленино жильё — не предмет торговли и не награда за моё сыновнее послушание.
Лена тем временем медленно успокаивалась. Мы вместе ходили к врачу, обсуждали, как будем переделывать маленькую комнату под детскую. Она постепенно возвращала себе чувство хозяйки в своём доме, а я учился быть рядом не как гость с вечной оглядкой на маму, а как человек, который несёт ответственность за то, что происходит под этой крышей.
Иногда, когда я прохожу мимо того самого стола, где лежали мамины бумаги, мне до сих пор вспоминается её взгляд — обиженный, раненый, непонимающий. И крик Лены, разрезавший воздух, словно нож.
Но вместе с этим я вспоминаю и тот момент, когда наконец перестал прятаться за чужими страхами и чужими планами.
Мы с Леной не стали сказочной идеальной парой, как в красивых историях. Мы по‑прежнему спорим, иногда говорим друг другу резкие слова, у нас есть свои слабости и сомнения. Но с того воскресенья в нашем доме стало меньше лжи и недомолвок.
А это, как ни странно, оказалось важнее любых бумаг и квадратных метров.